– Ну что ты! – с некоторым возмущением воскликнул Эльк. – Она первая на Маркене надела брюки! Прими к сведению, бабушка была передовых взглядов, даже очень передовых. И она была всегда очень независимой. Дедушка был немцем,
Произнеся последние слова, Эльк мельком взглянул на Александру и улыбнулся.
– А ее родители не были против этого брака? – поинтересовалась художница.
Она считала, что откровенность собеседника дает ей право задавать ему вопросы, более того – ощущала, что Эльк говорит на эту тему с удовольствием. Происхождение Элька очень ее занимало. Сама Александра была из обыкновенной семьи с обыкновенной историей, и ее влекло все исключительное, как влекли вообще все редкости и диковинки.
– Родители? – словно во сне, вяло откликнулся Эльк, с которого внезапно слетел задор. Теперь он говорил словно с неохотой. Такие резкие перепады настроения Александра отмечала у него не в первый раз. – Родители не проклинали ее, конечно… Но и не радовались этому браку. В итоге дедушка не был признан военным преступником, но в тюрьме ему все же пришлось побывать. Первое письмо бабушке он написал еще из заключения. Потом они жили в Амстердаме, очень замкнуто, у них был узкий круг общения, небольшой семейный бизнес – торговля мебелью. Весной бабушка уезжала с моим отцом сюда, на остров, до осени. Дедушка приезжал к ним по воскресеньям. Потом, когда родился я, пришла моя очередь ездить сюда… Но это уже было после смерти дедушки. Он умер от сердечного приступа, не дожив до пятидесяти. Меня так и не увидел.
Эльк бормотал себе под нос словно сомнамбула. Александра косилась на своего спутника с плохо скрытым удивлением. Впрочем, он не замечал бросаемых на него взглядов, а смотрел прямо перед собой, на дорогу, гладкой серой лентой тянущуюся среди зеленых низин. Впереди, слева, справа – везде, куда ни глянь, на горизонте виднелось сизое зимнее море, блестящее на солнце, холодное даже с виду. Канал, вдоль которого они ехали, внезапно исчез, словно растворившись в высокой траве, и так же неожиданно возник с другой стороны, парадно расширившись, уходя к морю. В стороне мелькнуло футбольное поле, на котором Александра заметила фигуры тренирующихся игроков в ярких фуфайках, перчатках и шерстяных гетрах.
– Мы уже рядом… – пробормотал Эльк и замолчал.
Александра украдкой смотрела на его четкий профиль, мягко обведенный световой чертой, и не могла отделаться от ощущения, что все это ей снится. Мир, в котором она оказалась, жил по законам сна, причем сна чужого, где у нее не было никакого права что-то решать, изменять. Это было тревожное ощущение.
Наконец машина свернула с главной дороги на узкую аллею, с двух сторон обсаженную облетевшими тополями. Лишь кое-где среди голых ветвей топорщились забытые ветром желтые листья. В конце аллеи, во влажном солнечном тумане, поднимавшемся над полями, виднелось несколько приземистых, кучно стоящих построек.
Здесь и находилось родовое гнездо антиквара с Де Лоир – маленький зеленый домик под черепичной крышей, прижавшийся к обводному каналу, прорытому вдоль всего поселка. Александра насчитала десять таких крошечных усадеб, пока машина медленно ехала к дому. Некоторые выглядели обитаемыми – во дворах сушилось белье на деревянных шестах, рядом с низкими оградками поблескивали спицами велосипеды. Крайние два дома казались нежилыми. У предпоследней усадебки Эльк остановил машину.
– Тут жил Старый Йонс, – сообщил мужчина. Антиквар сидел, положив руки на руль, странно вздернув плечи, словно опасаясь удара в спину. Было видно, что ему не по себе. – Десять лет назад он был еще жив и сам вышел мне навстречу…
Александра внимательно оглядела дворик, крошечный, неухоженный, заросший высокой травой, полегшей от дождей. Окна домика были наглухо закрыты облезлыми черными ставнями, отчего фасад приобрел угрюмый, нелюдимый вид. Никаких признаков жизни ни в доме, ни поблизости заметно не было.
– Оставим машину здесь! – Эльк заглушил мотор и распахнул дверцу. – Дальше кругом идет канал, трудно будет развернуться. Там топкое место…
