Мы вошли в помещение, где сидело человек не менее пятисот, а может, и больше. И я впервые услышал слова Евангелия по-русски. И когда прорывались вдруг знакомые слова о Рождестве, о том, как это было там, в Вифлееме, и слова, которые просто обжигали сердце: „…не было им места в гостинице“, я подумал: „Боже мой, как же я до сих пор этого не читал и в первый раз слышу: ‘…не было им места в гостинице!’ Ай, как это близко, как это понятно! Как это всё по-человечески!“ И я спросил отца Александра: „Вы ведь православный священник?“ — „Да, православный“. — „А мы сейчас в какой церкви?“ — „В протестантской. Я — православный, но люди празднуют Рождество Христово, и я хочу их поздравить, они пригласили меня, а я вот еще вас привел. А когда в ночь с 6 на 7 января будет у нас великий праздник, они придут и нас поздравят, и так должно быть“.
Так я впервые услышал то, что потом долгие годы моей жизни помнил, как смысл отношения к другим конфессиям, к другим людям, к другому человеку, и как православный священник может открывать свое сердце. Мы сидели плечом к плечу в этом громадном зале, среди множества людей, которые праздновали Рождество Того же самого Господа нашего Иисуса Христа».
«Это было в 1967 году, — вспоминает Олег Степурко. — Валера[168] привез меня в церковь в Тарасовке, где тогда служил отец. Была дневная служба, церковь полна народу, отец Александр шел к алтарю. Тогда я не знал, что священникам нельзя в храме подавать руки, и при знакомстве протянул руку, и о. Александр, не желая меня смутить, пожал ее левой рукой.
Узнав о моем намерении креститься, предложил сначала приехать к нему домой. В назначенный день Валера привез меня в Семхоз. Беседа протекала довольно странно: больше говорил я, а он слушал, вставляя редкие реплики. <…>
В разгар нашей беседы вошла Наталия Федоровна, вернувшаяся с работы. „Ты дал детям молока?“ — спросила она его, и отец, преувеличивая вину и раскаяние, как это он обычно делал, схватившись за голову, ответил, что забыл. Часто забывая о своей семье, о. Александр всё время отдавал нам. <…>
Из тарасовского периода хочется вспомнить крещение первого моего сына Антона. О. Александр приехал к нам на новую квартиру в Медведково. Тогда я был студентом консерватории, и из мебели были только кирпичи с досками, на которых лежали книги. Я сам смастерил вешалку. О. Александр пришел и тут же нарисовал на вешалке детскую картинку: крючки стали ножками симпатичных поросят, а сама вешалка превратилась в летящую сову, на крыльях которой сидели поросята».
Настоятель тарасовского храма отец Серафим (Голубцов) запомнился прихожанам своими доносами. Так, по его доносу лишили регистрации второго священника храма отца Николая, который вел хоровой кружок для верующей молодежи и никогда не говорил о политике, но был обвинен отцом Серафимом в антисоветских проповедях.
Как рассказывал отец Александр, дети отца Серафима, будучи к тому времени уже взрослыми людьми, совершенно отошли от Церкви и от веры — и вот однажды Великим постом он уговорил их прийти на исповедь. Отец Александр исповедовал их, а после службы остался с ними поговорить, дал им книги. Встречи продолжились, и дети отца Серафима постепенно стали с уважением относиться к профессии отца — в них произошла определенная перемена. Результатом же стало то, что отец Серафим так испугался, что запретил им общаться с отцом Александром, погубив тем самым драгоценные ростки пробуждающейся в них веры.
Доносы, которые настоятель писал на отца Александра, были чудовищными по содержанию и своей «убойной силе», и в конце концов подвигли батюшку задуматься о перемене места служения. Впрочем, каждое свое «сочинение» об отце Александре настоятель заканчивал фразой: «В служебном отношении безупречен».
После очередного большого доноса настоятеля в 1969 году отец Александр подал Пимену, бывшему в то время митрополитом Крутицким и Коломенским, управляющим приходами Московской области, прошение о переводе в другой приход «ввиду сложившихся небратских отношений с настоятелем». В объяснительной записке отец Александр написал, что донос на него является клеветническим, что никогда ничего дурного настоятелю он не делал и не знает, что побудило его написать донос. Со своей стороны, отец Серафим в послании к митрополиту писал, что никаких претензий по службе к отцу Александру не имеет — лишь бы он ни с кем бы не разговаривал и не давал бы прихожанам книг.
Прошение отца Александра встретило полное понимание, и митрополит согласился перевести его на другой приход. Но когда в церкви узнали об уходе отца Александра, то прихожане написали Пимену петицию с просьбой сохранить им батюшку. В результате митрополиту пришлось отозвать свое решение и прислать на приход соответствующую телеграмму. Прихожане успокоились, но с тех пор служение с настоятелем за одним престолом стало для отца Александра еще более тяжелым испытанием.
