Андрею Бессмертному-Анзимирову, ставшему прихожанином новодеревенского храма в начале 1970-х, так запомнился отец Григорий: «…Косая сажень в плечах, благородная и какая-то изящная осанка, даже в самые лютые морозы прогуливается по селу без шапки, шуба нараспашку, ряса в снежинках, свежий пар изо рта — не идет, а „выступает, будто пава“. Старенький, он до самой кончины своей, хоть и не имел сил служить и лишь сидел в алтаре, но всегда выходил после литургии к прихожанам: „А сейчас наш Златоуст, батюшка отец Александр, скажет вам проповедь. Внимайте достойно, вы больше нигде этого не услышите!“ И окидывает о. А. Меня взглядом, лучащимся любовью и уважением. „Наверху“, перед церковным начальством стоял за о. Александра стеной. „Пока я жив, — как-то сказал он, — я его не выдам, буду прикрывать как орлица орленка“. И не выдал».
Как и в большинстве деревенских церквей, приход новодеревенского храма состоял главным образом из пожилых женщин. С началом служения в нем отца Александра состав прихода начал меняться, в выходные и дни церковных праздников в храм стали приезжать новые люди, главным образом из Москвы — молодежь и интеллигенция. Отношения «новых» и «старых» прихожан не всегда складывались благополучно. Многие из недавних прихожан не знали, как нужно вести себя в храме — креститься, передавать свечи и прикладываться к иконам. Молодые женщины иногда появлялись в храме с непокрытой головой и в брюках, заранее будучи готовыми с вызовом дать отпор «темным» старушкам, которые позволяли себе поучать их и делать им замечания весьма бесцеремонным образом. Новый священник еврейской национальности спокойно и с юмором относился к такому вопиющему в глазах старых прихожан невежеству, часто исповедовал людей непривычно долго и много времени проводил с приезжими после службы в сторожке при храме. Его доброжелательность и терпение сразу покорили многих местных жителей, в то время как другие долго и непросто привыкали к переменам и были к тому же очень обеспокоены национальностью нового священника. Эта часть «старых» прихожан решила, что отец Александр окружает себя своими «одноплеменниками» и что «все москвичи — евреи». Так в храме возникло «оппозиционное крыло». «Отзвонив в колокола, — вспоминает Владимир Ерохин (русский по национальности), — мы с сестрой спустились с колокольни. „Отец Александр, какие ваши ребята молодцы!“ — сказала староста. — Наши русские так не могут»[174]. Сестра Владимира, Ольга, так описывает запомнившийся ей эпизод с благоукрасительницей храма, Анной Евстигнеевной: «К нам, молодым приезжим, она была строга. Но однажды вечером подозвала меня и сказала: „Я ваш народ уважаю. У вас вера крепче“».
Год за годом отец Александр «растапливал сердца» недоброжелателей своим тактом и любовью к людям, неизменным вниманием к нуждам всех своих прихожан — как «старых», так и «новых», — и противоречия постепенно стали сглаживаться. Каждый имел возможность не раз испытать на себе силу молитвы и внимание нового батюшки — он крестил новорожденных, причащал и соборовал больных и умирающих, освящал квартиры и дома. Характерными были его неприхотливость в еде и одежде, аккуратно заштопанная ряса.
Рядом с церковью располагался маленький деревянный дом («сторожка»), где священники, алтарники и певчие готовились к службам. В случае необходимости здесь можно было переночевать, приготовить еду и попить чаю в ожидании беседы с батюшкой. Этот прицерковный дом был огромным преимуществом новодеревенского храма по сравнению с прежним местом служения отца Александра. На одной его половине жил отец Григорий и находилась комнатка старосты. Другая половина дома имела отдельный вход и состояла из кухоньки и двух комнат. В комнате размером побольше стояли обеденный стол, две кровати и диван для отдыха и ночного сна после всенощных. В другой, совсем маленькой комнатушке были печь, кровать для отца Александра, тумбочка при ней, письменный стол, два стула и этажерка с книгами. Впоследствии печь заменили на батареи центрального отопления, а на кухне установили двухконфорочную газовую плиту.
Эта комнатушка отца Александра в прицерковном доме (иногда прихожане называли ее «каморкой») стала для него, по сути, кабинетом и основным местом пастырской работы. В течение первых двух лет своего служения в Новой Деревне он вел здесь тайный семинар по патристике. Здесь же беседовал с людьми, которые зачастую приезжали издалека и терпеливо часами дожидались своей очереди в большой комнате дома-сторожки. Своей пасхальной радостью он поддерживал впавших в уныние, зажигал огонь веры в людях, совсем потерявших надежду. После беседы с ним лица людей менялись — появлялись вдохновение и свет в глазах, уходили беспокойство и уныние. «Около двери крохотного кабинета сидят плакучие ивы. Или менее поэтично: с неотвязной зубной болью к хирургу-дантисту. Выходит из кабинета совсем другой человек», — вспоминает Тамара Жирмунская.
