В воспоминаниях Зои Маслениковой есть рассказ о том, как молодая супружеская пара, недавно принявшая крещение, приехала известить отца Александра о несчастье, случившемся в семье их ближайших друзей, которые тоже крестились вслед за ними. Молодая пианистка Л. готовила на газовой плите. Вдруг ее мохеровый свитер вспыхнул, и Л. мгновенно охватило пламя. Ее увезли в больницу со страшными ожогами, жизнь ее была в опасности. Отцу Александру, который был в тот момент серьезно простужен с диагнозом «воспаление легких» и, несмотря на это, продолжал служить, рекомендовали поставить банки. Женщина, которая взялась их поставить, нечаянно пролила на спину батюшки горящий одеколон, что вызвало страшную боль. Едва сбив пламя со спины, отец Александр бросился тушить начавшийся пожар. Спину облили подсолнечным маслом, присыпали содой. Немедленно вызванный врач скорой помощи сделал обезболивающий укол, сказал о невозможности участия в завтрашней службе и, велев с утра ехать к травматологу, наложил повязку на всю спину. Помощница была в слезах, и отец Александр, успокаивая ее, сказал: «Это не к вам относится. Мне за обожженную девочку надо было пострадать».
«На следующее утро он служил. Боль была так же нестерпима, как и в первую минуту ожога, но батюшка вел себя так, как будто ничего не произошло, и лишь его необычная бледность напоминала о случившемся. Вопреки всем ожиданиям, на третий день отец Александр был здоров — не только от ожогов, но и от воспаления легких, а молодую пианистку выписали через три недели из больницы», — пишет Зоя Масленикова.
«Отец Александр служил величественно и трепетно одновременно, — вспоминает Андрей Еремин. — В его действиях, движениях не было поспешности, но не было и стилизации. Он не затягивал и без того длинные православные службы. Но с большой болью относился ко всякому неблагоговейному поведению в храме. „Только любовь, вера и благоговение, — говорил он, — угодны Богу, и только после этого всё остальное. Поэтому молящиеся должны беречь свое сердце, чтобы оно не оскорбляло святыню“.
Особым чувством было исполнено его служение литургии. Вот где был источник сил для крестоношения — для всех тех огромных нагрузок, что он нес в своей жизни! Каждый евхаристический канон отец Александр проживал как личную Пятидесятницу. Поэтому такой болью отзывались в его сердце театральность, статичность, магический характер некоторых моментов православного богослужения. Всё то, что привнесено традицией обрядоверия. Как-то он сказал: „Я прихожу в храм на великие страдания и знаю, что не идти — нельзя“.
Непонятно, откуда у него брались силы. Как-то раз на мое предложение помочь ему поднимать детей он ответил, что когда держит ребенка на руках, то думает: „Вот таким младенцем был наш Господь на руках Своей Матери“. Это давало ему силы совершать таинство Крещения детей неформально, с благоговением, несмотря на усталость.
Когда к нему однажды приступили с претензией, что он провожает в последний путь людей, возможно, никогда не ходивших в Церковь, батюшка ответил, что „каждый священник во время похорон, во время отпевания по-разному чувствует сердцем судьбу умершего человека. И иногда, действительно, бывает до того тяжкое мучительное ощущение, что, казалось бы, остановился бы и не стал бы совершать погребение. Однако, — говорил он, — для священников в сегодняшней России отпевание — это особый вид миссионерства“».
«Он говорил мне, что на отпеваниях и похоронах он испытывает разные чувства, — вспоминает Владимир Илюшенко: — „Иной раз начинаешь отпевать — как будто камни таскаешь в гору, а в других случаях наоборот — необыкновенную легкость ощущаешь“.
Это не зависело от того, знал он покойного прежде или нет, — это зависело исключительно от „качества“ покойного, от того, какую жизнь он прожил. Сколько он их перевидал! Но я видел, как он плакал на поминках по Елене Александровне Огневой, — как Христос по Лазарю».
«Церковь была пронизана лучами солнца, народу было не очень много, и я стояла впереди, слева у алтаря, — рассказывает Наталия Габриэлян. — Отец Александр пел вместе с хором. Когда он начал петь „Отче наш“, подхватила вся церковь. Как он пел! Какое вдохновенное у него было лицо, как сияли его глаза! Люди пели самозабвенно. Я подумала: вот это, наверное, и есть „ангели поют на небесех“! Мне не забыть его лица в те мгновенья. Я видела его лицо еще не раз. Видела его задумчивым и радостным, видела его лицо, когда он отвечал на вопросы, иногда непростые — оно становилось строгим и напряженным. Но такого лица, вернее — лика, как тогда в храме, когда он со всеми вместе пел „Отче наш“, я больше не видела никогда. <…>
В конце августа я слышала проповедь об Успении Богородицы, эта проповедь была лиричной. Помню, что отец Александр сказал: „В этот день надо приносить в церковь белые лилии, это любимые цветы Богородицы“».
