Вечером, с непонятным волнением, ждал гостя.
С диаконом явился человек наружности неожиданной, но будто всю жизнь знакомой — или по какой-то другой жизни родной…
В легком летнем костюме, невысокий, но очень большой. Впечатление такое производилось не телосложением, умеренно плотным; не осанистостью или солидностью, которых совсем не было; даже не великолепной крупнотой головы с сиятельной мощью лба в окладе волнистых черных волос, тогда еще только начинавших седеть.
Величина его не занимала места, а только вмещала. Большим, безмерно большим было его существо. (Можно бы и сказать: психополе, энергополе, но это следствие.) Громадное духовное существо — как еще это назвать?.. Аккорд гармонического полнозвучия. Мягкий без подслащения баритон, с запасом ораторской властной силы. Глаза древнего разреза, крылобровые, в дивных длинных ресницах выбрасывали снопы светожизни. „Господи, да он же красив, — вдруг догадался я. — Царски красив. За такую красоту могут любить…“
С первых секунд забыл, что он священнослужитель, так просто и весело потекла беседа.
Спросил меня:
— К вам, наверное, обращаются не только с болезнями, но и с вопросами — скажем, о смысле жизни?
— Ищу сам, к кому обратиться. О смысле смерти…
— Мы тоже ищем. (Смеющийся взгляд в сторону невозмутимого диакона.) У нас, правда, есть одно справочное окошко, в него приходится долго достукиваться. По-нашему это называется молитвой. А вас, может быть, выручает какая-то философия?
— Для нас подвиг хотя бы доказать, что думающий о смысле необязательно псих.
— Если даже и психически болен, почему не подумать. Безрелигиозная психотерапия — всадник без головы. Медицина без веры — мясная фабрика. Религия и наука противопоставляются лишь темнотой, недоразвитостью; противоречат друг другу лишь в обоюдном незнании или нежелании знать. Истинная религия научна, истинная наука религиозна. Вера — сердечный нерв искусства, литературы, поэзии — даже в отрицании Бога. Человечество выживет (кажется, он сказал: „состоится“) лишь в том случае, если между всеми путями к Истине будет налажено сообщение, связь.
Вот главное, что я услышал от отца Александра в тот вечер. Теперь это кажется само собой разумеющимся».
«Многие, наверно, помнят его шутки, смеющиеся глаза, и тут же — величавость, благородство осанки, движений, посадки головы; огромный лоб, глубокий сильный голос, сверкающий взгляд, — вспоминает Андрей Еремин. — В отце Александре поражало сочетание стремительности (удивительной при его склонности к полноте) с твердой поступью, связью с землей. С людьми же он был так деликатен, так мягок и сдержан, что даже прикасался к ним (например, когда что-то передавал) не просто вежливо, но с необыкновенной бережностью. Как будто он прикасался к драгоценным и хрупким сосудам. С таким благоговением он не обращался даже со священными предметами в алтаре».
Как ему удавалось донести дух учения Христа? Почему его проповеди и беседы столь проникновенны?
Вот что пишет об этом художник Илья Семененко-Басин: «Своих духовных детей о. Александр призывал говорить Христу просто: „Я люблю Тебя — (о. Александр прижимал руку к груди), — но плохо следую за Тобой, ковыляю, как на костылях“ (и жестами показывал неуклюжие движения). Когда ему жаловались, что молитва, читаемая по молитвослову, звучит как автоматически заученная речь, он говорил, что это не так уж и важно, „главное — чтобы в сердце была любовь к Богу“. И становилось понятнее, почему о. Александр так высоко чтил св. Серафима Саровского, св. Франциска Ассизского, св. Сергия Радонежского и еще многих, называемых „святыми любви“. В его кабинете в Новой Деревне рядом с образами названных подвижников, рядом с ликами вселенских учителей были и св. Тихон Задонский, и св. Тереза Лизьеская, и брат Шарль де Фуко, и св. Максимилиан Кольбе. А над всеми ними — Святая Троица — единство в любви…»
В своих проповедях отец Александр говорил о том, что все мы в равной мере бесконечно дороги Господу, что людей ничтожных и незначимых для Него не существует. Почувствовать Божественное присутствие и любовь может тот, кто знает, что значит любить и быть любимым другим человеком, что значит жертвовать собой для других, делиться своим временем и душевным теплом. Отец Александр обращался к тому лучшему, что есть в душе его слушателей, напоминая им, что в жизни каждого есть замечательные моменты, которые дают человеку основание уважать себя как личность.
Множество прихожан отца Александра стремились к жизни «под руководством» духовника. Но такой подход никогда не был ему близок — он всегда оставлял за человеком право выбора, никак не препятствуя свободе принятия окончательного решения и не предопределяя шагов на этом пути. В то же время он крайне внимательно относился к духовному росту каждого из своих подопечных, стараясь отделить «зерна от плевел» и стремясь развить те духовные ростки, которые видел в неокрепших еще душах. Он питал таких людей своей любовью, мудростью и теплом, но никогда не торопился с раскрытием тех духовных цветов, которые вырастали в душах его прихожан.
