Завершая это путешествие по вехам духовных исканий человечества, отец Александр как бы подводит итог: «Как белый цвет поглощает спектр, так Евангелие объемлет веру пророков, буддийскую жажду спасения, динамизм Заратустры и человечность Конфуция. Оно освящает всё лучшее, что было в этике античных философов и в мистике индийских мудрецов… К нему сходятся все дороги, им измеряется и судится прошлое, настоящее и будущее. Любой порыв к свету богообщения есть порыв ко Христу, хотя зачастую и неосознанный».
Книга «На пороге Нового Завета» вышла в издательстве «Жизнь с Богом» в 1983 году под псевдонимом Эммануил Светлов.
Книги отца Александра Меня, его проповеди и письма, интервью, лекции и домашние беседы открывают во всей полноте картину его мировоззрения и понимания своей миссии в мире, а многочисленные воспоминания его прихожан помогают воссоздать и сформулировать основные принципы его пастырской деятельности.
Мировоззрение отца Александра сложилось еще в юные годы. На вопрос интервьюера: «Кто из богословов и писателей оказал на вас наибольшее влияние?» в 1975 году — отец Александр ответил следующее: «На первом месте я должен назвать Вл. Соловьева. Хотя многие его воззрения я не разделял, но он был моим настоящим учителем. А уже после него я изучал труды представителей русской религиозной философии. Бердяеву, Флоренскому, Булгакову, Франку, Лосскому и др. я очень многим обязан. Из западных авторов в начале моих занятий наибольшее влияние на меня оказали европейские философы докантовского периода, а также Бергсон и Кр. Доусон. Впоследствии, познакомившись с трудами Тейяра де Шардена, я обнаружил в его идеях много для меня близкого. Среди Отцов Церкви излюбленными остаются Апологеты, Климент Александрийский и Григорий Богослов»[192].
Портрет Владимира Соловьева всегда висел в кабинете отца Александра, и многие идеи этого замечательного мыслителя и философа были приняты им и в значительной степени развиты. Как это уже упоминалось ранее, замысел Владимира Соловьева о реконструкции истории духовных поисков человечества, развития религиозной мысли на разных континентах и в лоне различных культур был полностью реализован отцом Александром в его шеститомной монографии «В поисках Пути, Истины и Жизни». «Ни одно звено религиозно-исторического процесса в концепции Соловьева не исключается полностью, а все они обретают свое место в последнем синтезе дохристианского мира, когда происходит встреча Ветхого Завета с восточной и античной мыслью (александрийская философия). Полнота же восприятия человеком Безусловного как Личности осуществляется в центральном событии истории — явлении Богочеловека», — пишет отец Александр в статье «Христоцентрическая интерпретация»[193].
В ответ на просьбу Зои Маслениковой рассказать о своем духовном пути отец Александр написал следующее: «…я плохо понимаю резкое деление на „светское“ и „религиозное“. Для меня это термины в высшей степени условные. Хотя в детстве мне объясняли, что есть „особенные“ предметы и темы, но это скорей вытекало из условий жизни среди чуждых по духу людей. Постепенно это деление почти потеряло смысл, поскольку всё стало на свой лад „особенным“. Любая сторона жизни, любая проблема и переживание оказались непосредственно связанными с Высшим.
Жить так, чтобы „религия“ оставалась каким-то изолированным сектором, стало немыслимым. Поэтому я часто говорю, что для меня нет, например, „светской литературы“. Всякая хорошая литература — художественная, философская, научная, — описывающая природу, общество, познание и человеческие страсти, повествует нам об одном, о „едином на потребу“. И вообще нет жизни „самой по себе“, которая могла бы быть независимой от веры. С юных лет всё для меня вращалось вокруг главного Центра. Отсекать что-либо (кроме греха) кажется мне неблагодарностью к Богу, неоправданным ущерблением, обеднением христианства, которое призвано пронизывать жизнь и даровать „жизнь с избытком“.
Мне всегда хотелось быть христианином не „при свечах“, а при ярком солнечном свете. Меня не привлекала духовность, питающаяся ночным сознанием, имеющая оккультный привкус (хотя и под православной оболочкой). Я всегда ощущал, что „вне“ Бога — смерть, рядом с Ним и перед Ним — жизнь. Он говорил со мной всегда и всюду. Собственно, это редко выражалось в каких-то „знамениях“, да я и не искал их. Всё было знамением: события, встречи, книги, люди. Именно поэтому я мог и любил молиться, где угодно, чувствуя присутствие Божие в самой, казалось бы, неподходящей обстановке. Помню, однажды такое чувство особенно сильно вспыхнуло во мне, когда сидел в саду напротив Большого театра (и таких случаев было много).
