В 1963 году Анатолия Васильевича Ведерникова в редакции «Журнала Московской Патриархии» сменил митрополит Питирим (Нечаев)[120], после чего публикации отца Александра в журнале постепенно прекратились. Митрополит Питирим сказал отцу Александру прямо: «Нам не нужна религиозная философия. Зря вы увлекаетесь Флоренским, Сергием Булгаковым, Бердяевым. Читайте лучше Макария Булгакова»[121]. «Православно-догматическое богословие» Макария (Булгакова) было написано в ХIX веке и не отвечало тем просветительским задачам, которые ставил перед собой отец Александр.
По воспоминаниям отца Александра, он чувствовал в этот период, что положение ненормально: с епископатом, с «официальной» Церковью у духовенства возникает внутренний раскол, утрачивается доверие, поскольку практически все епископы согласились с реформой. В конце 1962 года отец Александр задумывается о том, как изменить такое положение дел. К этому времени у него было несколько друзей-священников, которые не кончили духовных академий; сам он еще только учился в академии заочно. И отец Александр предложил своим друзьям иногда собираться вместе и обсуждать богословские вопросы, которые их интересуют, а также обмениваться пастырским опытом. Все согласились, тем более что, независимо от предложения, собирались по праздникам и бывали друг у друга на именинах. В этот круг общения входили отцы Дмитрий Дудко, Николай Эшлиман, Глеб Якунин и еще несколько батюшек, всего около десяти человек. Чаще встречались в Алабине у отца Александра, иногда собирались у других участников общения. Тематика разговоров действительно оставалась в рамках, предложенных отцом Александром. Некоторые делились проблемами, которые у них возникали на исповеди, другие поднимали богословские вопросы. Эти беседы, во время которых обсуждалось и положение церкви, отец Александр называл «нашей академией». Обсуждение церковной жизни в отсутствие епископов было одной из самых горячих тем. «Сказать, что епископы нас предали, было бы слишком сильно… — рассказывает отец Александр. — Но я все время настаивал на том, что церковь без епископа — что-то ненормальное. Все-таки преемник апостолов — епископ, а мы только его помощники». В результате отец Александр написал епископу Ермогену письмо, в котором выразил глубокую солидарность с деятельностью владыки по защите храмов от разрушения и с его позицией в отношении Архиерейского собора. И, несмотря на принадлежность к другой епархии, отец Александр от лица четырех священников (Дмитрия Дудко, Николая Эшлимана, Глеба Якунина и себя) обратился к епископу Ермогену с просьбой стать их не административным, а духовным архипастырем, чтобы они могли «чувствовать себя более нормально в своем церковном положении». Эта потребность возникла у них в связи с тем, что архиереи их епархий безоговорочно приняли положения Архиерейского собора 1961 года и никак не выражали неудовлетворенности существовавшим положением дел.
Владыка (тогда калужский епископ) ответил им очень приветливо и обещал приехать. И, действительно, он приехал в Алабино как раз тогда, когда ремонт храма был в разгаре. Он внимательно осмотрел храм, после чего состоялась беседа. Во время встречи владыка сказал много суровых слов в адрес Московской патриархии, считая, что ее программа и дух остаются обновленческими и приспособленческими. Отец Александр и его друзья всё это понимали и сказали владыке о том, что у них нет намерения критиковать Патриархию, но что они просят его стать «их» епископом, чтобы для них было возможным обращаться к нему с теми проблемами, с которыми нужно обращаться к епископу. Владыка ответил на это согласием, и после теплого расставания жизнь потекла дальше.
Отец Николай Эшлиман стал в это время крайне популярным священником. Как и отец Александр, который был на несколько лет его младше, отец Николай тоже был сравнительно недавно рукоположен. Они познакомились еще в 1956 году и очень понравились друг другу. Отец Александр сразу почувствовал в Эшлимане интеллигентного умного человека. «Николай был аристократ в душе, — рассказывал о нем отец Александр, — человек с величественными аристократическими манерами, в нем было что-то артистичное. Он свободно играл на фортепьяно, что-то лепил, рисовал — в нем было что-то от богемы. У него один предок был какой-то знаменитый шотландский деятель, другой — грузинский князь[122]. Мать его — дворянка, тоже из знатного рода. Яблочков, который изобрел электрическую лампочку, — его двоюродный дед… Его жена Ира, очень живая и симпатичная светская особа — внучка известного деятеля Витте. Их комната в доме на Дмитровке — на Пушкинской улице, напротив Колонного зала — была чем-то вроде салона, где всегда собирались разные интересные люди — пили, говорили, как это в Москве было в те годы принято… Поразительно, кого там только нельзя было встретить».
