Николай Эшлиман прошел сложный путь богоисканий, занимался мистикой, оккультизмом, пел в храме — у него был прекрасный бас. По воспоминаниям отца Александра, разнообразные знания Эшлимана были достаточно поверхностными; при этом он был разносторонним и исключительно обаятельным человеком, к нему тянулись люди. Но, как всякий человек барственного уклада жизни, Эшлиман никогда ничего не доводил до конца. Он не закончил своего художественного образования, хотя до определенного момента числился художником и расписывал храмы. Он немного, но очень талантливо, даже захватывающе играл на фортепиано, немного писал и немного пел. Всё у него было понемногу, но всё у него получалось очаровательно. «Много читал и быстро схватывал: пролистает „Науку и жизнь“ и уже рассказывает так, как будто он специалист. Это человек, от которого все были без ума. И мы тогда с ним очень подружились», — рассказывал отец Александр.
Когда архимандрит Пимен, любивший Эшлимана и ценивший его истовое служение, стал епископом Костромским, он рукоположил его в диаконы. Позже Эшлиман был переведен в Москву и в 1961 году рукоположен во иереи Пименом, ставшим к тому времени митрополитом.
В священстве Эшлиман преобразился, стал гораздо глубже. Его служение, по мнению отца Александра, было просто потрясающим. Сочетание сильного голоса и глубокого молитвенного настроя, пробудившегося в нем после рукоположения, дало мощный эффект. Отец Николай был человеком, всегда склонным к мистическому видению мира, в то время как отец Александр относился к этому снисходительно, любя его, но часто повторяя, что от мистики до мистификации всего один шаг.
Отец Николай стал прекрасным проповедником, и народ его очень полюбил. Он служил в Куркине, где у него был большой приход, а потом был переведен в Москву. «Я сам присутствовал на его службах и видел, как народ его любит — потому что он был барин в хорошем смысле слова, — рассказывал отец Александр. — Прихожане как-то чувствовали в нем „господина“ — это сразу психологически ощущалось. Он действительно был господин, и он естественно принимал такое к себе отношение. Понимаете, у нас, интеллигентов, психология другая. Вот мы с ним приходим в кафе (это было, когда стали вводить самообслуживание), и я говорю: „Ну, пойдем с подносами“. А он: „Нет уж, я этого не могу“, — и зовет девушку: „Девушка, идите сюда!“ Вся публика стоит в очереди с подносами, а он договаривается с девушкой, чтобы она пришла и обслужила. Не потому, что ему лень было встать, а это было для него органично — я не могу даже сказать, что это было хоть сколько-нибудь дурно. Некий шарм был органически присущ этому человеку».
В то время они общались постоянно. По словам отца Александра, не было никого, с кем бы он был так тесно связан тогда. Как это иногда случается у близких людей, их связь стала почти телепатической. Иногда они сравнивали, какие проповеди говорили в один и тот же день, и оказывалось, что говорили они одно и то же. Создалось исключительное единство, несмотря на то, что, в сущности, они были очень разными людьми. Отец Николай был обращенным, а отец Александр был с детства церковным человеком. Эшлиман был аристократом, а отец Александр никогда им не был. Между ними было множество других существенных различий, но они действительно стали очень близки. Начало 60-х стало периодом их близкой дружбы, единства, совместной работы, совместных встреч и обсуждений всех приходских и церковных дел. Отец Александр всегда настаивал на том, что решение церковных и приходских вопросов входит в обязанности священника в Церкви.
Отец Глеб Якунин был человеком совершенно другого склада. Он прошел через увлечения йогой, оккультизмом и антропософией, пока судьба не свела его с Александром Менем, под влиянием которого он обратился в христианскую веру еще в период их совместной жизни в Сибири. Глеб был рукоположен во священника Русской Православной церкви в августе 1962 года. «Но это человек темпераментный и страстный, которого всегда в основном интересовала борьба, — говорил о нем отец Александр. — Больше ничего — борьба, и борьба, и борьба! И если когда-то можно было противника сокрушить — для него не было большей радости. Хотя вообще человек он милый и чистой по-своему души».
«На все нападки, гонения и клевету отец Глеб всегда отвечал с воодушевлением воина, — пишет биограф Глеба Якунина Елена Волкова. — Глаза загорались, в голове зрел план защиты или нападения. Он говорил, что воевать за свободу и возрождение России — это его призвание. „Я же из рода военных! Битва так битва“. Военными были его дед и отец. Павел Иванович[123] был штабс-капитаном в царской армии, а затем музыкантом в кавалерийской бригаде Буденного. Его сын не махал шашкой и не стрелял — оружием отца Глеба было слово и только слово. Глеб с детства был антисоветчиком и не понимал, почему его отец не присоединился, например, к армии Деникина. Когда умер Сталин, Клавдия Якунина плакала, а ее сын смеялся от радости»[124].
