Отец Александр еще не пропустил ни одной службы, когда был созван съезд уполномоченных по делам религии. Материалы съезда отцу Александру остались неизвестны, но вскоре его вызвал секретарь епархии и посоветовал ему «погулять месяц-другой», пока ему найдут новое место: «Не беспокойтесь, всё будет в порядке — Трушин хороший человек». Когда отец Александр напомнил секретарю епархии о предстоящем скоро празднике Успения, то секретарь посоветовал попросить уполномоченного разрешить ему служить на праздник. И действительно, Трушин разрешил отцу Александру послужить на Успение, но рекомендовал искать затем другой приход. Таким образом, «в верхах» решили отказаться от процесса, но перевести отца Александра из Алабина.
Поскольку секретарь епархии сказал отцу Александру, что освобождается место в Покровской церкви неподалеку от станции Тарасовка, отец Александр сразу после Успения поехал туда. Выбирать ему не приходилось, и вскоре он заключил договор. Новая церковь показалась отцу Александру грандиозной.
А в Алабине тем временем продолжался разгром: старосту сняли с должности, всех священников перевели, в результате чего началось постепенное запустение прихода. «Аббатство» было разрушено. Так в 1964 году закончился алабинский период служения отца Александра. Впоследствии у него никогда уже не было таких благоприятных условий.
В хронологии основных вех жизненного пути, записанной им, этому эпизоду соответствует следующая запись:
«1964
Летом заканчиваю „У врат молчания“. Последние строки написал после обыска 3 июля 1964: из-за Льва Лебедева едва не попал под суд, но чудом Божиим избежал его. Отделался фельетоном в „Ленинском знамени“, все было неосновательно. Переведен в Тарасовку на Успение в 1964 году (еще до падения Хрущева)».
В сентябре 1964 года отец Александр был назначен вторым священником в краснокаменную с голубыми куполами церковь Покрова Божией Матери в поселке Черкизово неподалеку от станции Тарасовка Ярославской железной дороги.
Переход из Алабина в Тарасовку стал несомненным испытанием для отца Александра. По воспоминаниям Зои Маслениковой, рассказывая впоследствии о событиях того времени, он сказал: «Я только сейчас вспомнил, как это тяжело было, какой катастрофой и падением казалось. Но память правильно работает. Это нормально, что я не помнил до сего дня об этих переживаниях…»
В Тарасовке, кроме настоятеля, отца Николая Морозова, полагались по штату еще три священника, одним из которых и стал отец Александр. Отец Николай был уже очень немолодым человеком с тяжелым характером. Отцу Александру он поручал исполнение всех треб и большей части рутинной работы, постоянно придираясь к нему. Через полгода после начала служения отца Александра в Тарасовке отец Николай был переведен в другой храм, и настоятелем назначили отца Серафима Голубцова, который оказался душевнобольным человеком, не переносившим растущей популярности отца Александра среди прихожан.
Посреди всей этой «невнятной публики, — вспоминает Людмила Улицкая, — появляется совершенно определенное лицо красивой еврейской породы, образованный, остроумный, веселый, и ко всему — православный священник! И он — знает! И знание его такого свойства, что подходит деревенским старушкам (он служит в ту пору в подмосковной Тарасовке), но также оно годится для Сергея Аверинцева, Мстислава Ростроповича и Александра Солженицына — в разные годы они приезжали к нему побеседовать о важном. И, конечно, его знание годится и нам, молодым людям, рассматривающим христианство как одну из концепций. В чем-то привлекательную, в чем-то неприемлемую».
«На свое счастье, летом 1965 года я познакомилась с отцом Александром Менем, — рассказывает Наталья Трауберг. — Мои родители жили тогда в Москве, я часто приезжала, да и переводила для московских издательств. Тем же летом я увидела Шуру Борисова, Женю Барабанова и Мишу Меерсона. Миша и Женя были очень активны, и они предъявили мне религиозное возрождение в чистом виде, поскольку они были людьми, активно возрождавшими… Оказалось, что эти мальчики всё время что-то печатают и перепечатывают, всё время что-то распространяется, читается… А я тогда много переводила Честертона, я дала им свои переводы, и они мигом разлетелись и стали распространяться.
Я жила в Литве, поэтому прихожанкой его не стала, но очень подружилась и, приезжая, каждый раз с ним виделась. Он был веселый, скромный, простой и чрезвычайно ортодоксальный: никакого „специального“ впечатления на меня он не произвел. И я могу засвидетельствовать: милый, смиренный, разумный и исключительно традиционный церковный человек. Целиком обращенный к Богу. Прямо как в Библии. А как он был погружен в Ветхий Завет! Невероятно любил пророков. Он, конечно, сугубо антиохийский богослов: весь в иудейской традиции приходящих к Христу.
