Действительно, с момента реформы 61-го года священнослужители по-прежнему оставались в положении наемных работников, привлекаемых приходскими советами для совершения религиозных служб. Советские власти имели право отвода членов приходских советов и назначения проверенных ими людей. «Главным человеком» в приходе оставался староста. Введение в 1962 году специальных регистрационных книг делало обязательным внесение в них паспортных данных тех прихожан, которые заказывали в церквях совершение любых треб, что давало властям контроль над верующими и тем самым подвергало людей риску столкнуться на работе с нежелательными для них последствиями посещения церкви.
Отец Глеб не согласился с текстом, предложенным отцом Александром. «Нет, это для них слишком непробойно, — сказал он. — Их надо долбить! Долбить так, чтобы до них дошло». Но примерно в это время состоялся октябрьский пленум ЦК 1964 года, на котором Хрущев был освобожден от всех занимаемых им должностей, а на должность первого секретаря ЦК КПСС был назначен Брежнев. Анатолий Васильевич Ведерников обсудил сложившуюся ситуацию с отцом Всеволодом Шпиллером[147] и предложил прекратить подготовку письма, ставшего, по его мнению, несвоевременным. В новых условиях, считал Ведерников, необходимо дождаться стабилизации политической ситуации в стране и затем прояснить позицию властей по отношению к решениям Архиерейского собора 1961 года. Того же мнения придерживался и владыка Ермоген.
Тогда отцы Глеб Якунин и Николай Эшлиман решили написать письмо самостоятельно. Но они оба были очень заняты служением и работой на приходах, и работа над письмом могла продолжаться довольно долго, если бы не произошло «роковое стечение обстоятельств и пересечение судеб», как называл отец Александр новый поворот событий. К составлению письма в этот момент подключился Феликс Карелин[148], который в прошлом был связан с КГБ, но, будучи внедрен в качестве осведомителя в студенческий литературно-богоискательский кружок, обратился в христианство, покаялся перед членами кружка и в дальнейшем отказался сотрудничать с органами, за что отбыл срок в заключении. Карелина разыскал и привел в приход к отцу Александру Глеб Якунин.
Феликс, как рассказывал о нем отец Александр, был удивительным человеком — крайне темпераментным, страстным, умеющим много часов говорить «как по книжке». Имея схематический строй ума, он мог бы принести много пользы и для Церкви, и для дела, если бы не его безудержная натура.
По мнению отца Александра, роль Феликса оказалась роковой. Поскольку и Глеб Якунин, и Николай Эшлиман по обстоятельствам своей жизни, общей занятости и непривычке составлять подобные документы оказались не готовы к написанию подробного обращения, они попросили об этом Феликса[149]. Участие отца Глеба Якунина в подготовке письма ограничилось высказыванием ряда общих идей. Основная часть литературной работы была сделана Карелиным, хотя каждая формулировка обсуждалась и принималась ими втроем. Однако заслуга Эшлимана и Якунина заключалась, прежде всего, в том, что они поставили свои подписи и отказались снять их, несмотря на оказываемое на них впоследствии давление. Подпись Феликса, как бывшего заключенного, решено было не ставить, чтобы не давать формального повода для отказа в рассмотрении документа.
Когда отцы Глеб и Николай принесли письмо владыке Таллинскому Алексию[150], который был управделами Патриархии, то, по их свидетельству, глаза его потеплели. У них появилась надежда, что письмо произведет благоприятное впечатление, хотя они и подозревали, что будут репрессии. Отец Александр был против того, чтобы они отправляли это письмо, и не исключал, что Эшлимана и Якунина запретят в служении немедленно по прочтении документа. В день подачи письма отец Александр встретил Карелина, который торжественно произнес: «Началось!» Отец Александр рассказывал, что он был мрачен, и высказал Карелину сожаление по поводу того, что такие священники выпадают «из наших рядов», на что Карелин ответил, как Каиафа[151]: «Что стоят два человека в сравнении с великим делом!»
