Летом везде полно «программ» для детей: кружки и лагеря в черте города. С мая по сентябрь в наших краях стоит, хотя и с перерывами, зверская жара, и легче только на севере, там, где зимой свирепствует мороз. Кроме того, Миннесота – столица комариного царства. Отпуска у большинства короткие, бабушки-дедушки лишь изредка подменяют родителей (тем более что и живут отдельно, нередко в другой части страны). Длительный отъезд «на природу» не американский ритуал, и даже те, у кого своя дача, обычно проводят там только выходные или пять-семь дней.
Я, конечно, говорю о горожанах. Тысячи людей издавна обосновались «в деревне» (кавычки объясняются тем, что деревень в Америке нет), и их образ жизни иной: там зимой и летом одним цветом. Со времен Бичер-Стоу всем известно слово «хижина». Я не представляю себе, как жили дядя Том и тетушка Хлоя с детьми, но современная «хижина» – это благоустроенный дом со всеми удобствами, не чета тому, который построили Никины родители, хотя после Жениного рождения «дедушка» героически благоустраивал его. Хозяева многих «хижин» сдают их, как правило, за немалые деньги. Мы об этих делах ничего не знали, а если бы и знали, никаких вылазок позволить бы себе не могли. К счастью, в те годы мне доставались дополнительные летние курсы, так что мы (при моем девятимесячном контракте, как почти у всех преподавателей) могли продержаться до первого чека в середине сентября.
Первое лето в Миннеаполисе Женя ездил по разным городским лагерям. Так же прошло и все следующее. Ника активно взялась за Женин спорт и проводила с ним, уже пятилетним, много времени в бассейне (недосягаемая мечта моего детства) и на катке (где и сама каталась с большим удовольствием). Я участвовал в этих делах мало. Женя начал ходить в бассейн два раза в неделю: в среду частный урок (это мы могли себе позволить), в пятницу группа. Но группа кончилась, и мы договорились с работавшей там девочкой, что она будет его учить почти каждый день. Получилось так, что ходить туда стал с Женей я. Ника нас отвозила, а я ждал конца урока, и мы не торопясь шли домой пешком – километра два. Каждое утро я с надеждой смотрел на облака: только бы не рассеялись (в жару нам было бы не дойти).
Народу в бассейне купалось мало. Основной контингент составляли четыре доброжелательные старушки. Они тихонько плавали взад-вперед, как медузы, и зорко следили за Женей: не ради него, а потому, что других зрелищ там не показывали. Первые уроки прошли почти целиком на реве, но как раз мое посещение совпало с переломом. Рядом с бассейном был сад, и я пообещал Жене, что просижу все время «на берегу», на стуле, если он пообещает не плакать (а то слезы начинались с утра). Сто раз он повторял: «Все время? Все время?» – и каждый раз, когда он собирался плакать, я посылал ему воздушный поцелуй, и он сдерживался.
Ему надо было научиться прыгнуть (поначалу солдатиком), опустив голову в воду, перевернуться на спину и так далее. За пять-шесть недель он сделал некоторые успехи: мог проплыть метра три, и это был настоящий кроль, а не жалкое барахтанье. А потом сменилась учительница. Новая девочка не вполне представляла себе, что с ним делать, и последний урок прошел в слезах («не хочу прыгать, не хочу правильно дышать, не хочу плыть на спине»). Я даже пригрозил ему, что, если он будет плакать, я не останусь в бассейне.
В середине июня мы впервые выехали на близлежащее озеро (Миннесота – истинно озерный край: вода повсюду; Миссисипи только тогда начали всерьез спасать от загрязнения, но в ней и по сию пору никто не купается). Как и в былые времена, мне не удалось уговорить Женю войти в воду (теплейшую!), хотя другие дети из нее не вылезали. Не вдохновил его и мой пример, и я махнул рукой.
