На катке все началось прекрасно, но не кончилось ничем. Знающие люди из публики предсказывали Жене блестящую карьеру. Как в далеком прошлом под Ленинградом болваны-взрослые вечно угощали его булочками и прочей дрянью. Ника сопротивлялась и получала в награду безобразные истерики. Она нашла было хорошую учительницу, пожилую и где-то чем-то прославившуюся даму. Но эта звездная тренерша не приходила в назначенное время, а когда однажды пришла, Женя катался хуже некуда, болтал чепуху о пирожных и, видимо, показался чемпионке ребенком неперспективным и круглым идиотом. Были и другие учительницы.
По совету той дамы ему купили новые коньки, и он получил разрешение ходить в ее частную школу очень далеко от нас. Однако ее расписание совпадало с расписанием плавания, а жертвовать бассейном мы не хотели. Женя и позже ходил с Никой на каток, но вопреки прогнозам фигуристом даже низшего класса не стал. В качестве утешительного приза мы сводили его на детский спектакль балета на льду, и он потом долго примерял к нему разные ситуации: «Золушка» подойдет (там бал и все танцуют), а бременских музыкантов на коньки не поставишь.
Кроме катка и бассейна, имелся еще рисовальный класс (при университете). Здесь мое отцовство проявилось в полной мере. Я никогда не встречал человека, так пожизненно любящего искусство и столь неспособного к рисованию и черчению, как я. Женя пошел в меня. Это тем более обидно, что Ника – полная противоположность нам обоим. К сожалению, в юности она послушалась не своего внутреннего голоса, а умного совета («Надо иметь профессию, гарантирующую кусок хлеба») и понесла свою золотую медаль в инженерный вуз. Кусок хлеба действительно был, но жизнь свою она загубила, так как с трудом выдерживала каторгу разных конструкторских бюро, а попав в исследовательский институт, оказалась в гадюшнике. (Впрочем, куда она должна была пойти? Она ведь все-таки не Рембрандт.)
В Америке она почти сразу связалась с разными любительскими студиями, но, убедившись в их почти полной бесполезности, поступила в наш университет и кончила его художественное отделение. Я не специалист. Могу лишь сказать, что работы выпускников, которые я видел, ужасны. Авторы, как гласят аннотации, выражают в дипломных картинах и скульптурах свой внутренний мир. Лучше в этот мир пустот, грязных пятен и уродцев не входить. Потом были профессиональные студии, где искусство сведено к технике, а чувства в расчет не принимались. Некоторые Никины натюрморты и портреты по-настоящему хороши. Она и лепит хорошо. Вот бы Жене унаследовать ее владение карандашом и кистью!
Рисовальный класс был сначала по субботам, а потом, видимо из-за недобора, Женю взяли на четыре раза в неделю. Там он терпеливо ждал закуски, а делать ничего не умел: ни линии провести, ни красками мазюкать. Подготовка к субботам сводилась к тому, что он еще в четверг крал из нашей коробочки в спальне двадцать пять центов, чтобы купить шоколадное молоко. Если преступление раскрывалось, он выпрашивал нужную сумму у кого-нибудь из родителей. (А ведь было время, когда деньги не имели для него никакой цены! Нашел он однажды на катке две десятицентовые монеты – честно нашел – и порадовался: «Если будет на лбу шишка, я их приложу».)
Класс вели очень приятные женщины. Главная учительница заверила Нику, что Женя сделал большие успехи: пытается что-то нарисовать и даже произвел какую-то форму. Но с живописью эти достижения связи не имели, и хвалила она Женю за общее развитие: он стал более сосредоточен, один из немногих знал всех детей по имени, хотя не всегда их понимал и иногда употреблял не местные слова, а (мои) британские англицизмы. «Кроме того, его активный запас слов настолько больше, чем у остальных, даже более старших детей, что трудности неизбежны», – добавила она. Не распознала она только Жениных цитат. А они, как прежде, были постоянны. Так, рассказывая Нике, как он добывал себе бутерброды, он успокоил ее, что ничего не просил, а только «смотрел на них жадными глазами». Это из пластинки «Петя и волк»: волк там ходит вокруг дерева, на котором сидят птичка и кошка.
Ника убивалась: «Его никто здесь не будет понимать!» Кручинилась она напрасно, тем более что признание не всегда воздается по заслугам. На занятия пришел фотограф большой местной газеты. Его опытный глаз мгновенно выхватил Женю, и фотография самого красивого и самого во всем классе неспособного к художеству ребенка появилась на видном месте в окружении трех детей. Под каждым фото была подпись, объяснявшая, чем занят воспитанник (клеит, раскрашивает, лепит). Женя тоже не чурался подобных упражнений и приносил домой свои поделки, включая рисунок гомункула, у которого руки росли из того места, где у нормальных людей уши. Но в тот момент Женя, видимо, не ел и не пил, а потому проводил время праздно. Соответственно и подпись под ним являла образец сдержанности: только имя и фамилия. Все справедливо: красавцам не нужны ни талант, ни добродетели.
