К пяти годам Женя еще верил самым невероятным выдумкам. Я как-то сказал ему, что, где бы я ни был, точно знаю, что он делает, так как у родителей в глазах есть специальный телевизор, в котором видно все, что происходит с их детьми, и показал ему зрачки (поумнев, он обнаружил такое же устройство у себя). Вскоре после этого разговора он сидел у себя в комнате и хотел что-то сделать, чего бы я не одобрил (не знаю чего), обернулся и закричал: «Выключи свой телевизор!» Но, когда он поделился с местной детворой знанием столь важного секрета, они его высмеяли. Он прибежал в крайнем раздражении: «Нет такого телевизора!» – «Как же нет?» – невозмутимо парировал я и в деталях описал, чем он только что занимался на горке. Женя остался в недоумении.
При схожих обстоятельствах погиб мифологический персонаж, известный как «один мальчик». Один мальчик объелся мороженым и долго мучился животом (и горло у него болело). Он же, переходя улицу, не посмотрел налево и направо и попал под машину («Кто не крутит головой, / Тот умрет на мостовой»), а до этого несчастья настрадался по многим другим поводам. На каком-то этапе я услышал не подлежавший обжалованию приговор: «Папа, не было такого мальчика». Ну вот еще! Я даже имя его знал: Гриня Пайкин. Жалостливые истории о нем я слышал от своей тетушки Кассандры. Гриня и в самом деле умер молодым от туберкулеза среди убожества еврейского квартала в Витебске. В Миннеаполисе навсегда закончилось и его фольклорное существование.
Пятый день рождения прошел бесславно. Собрали полдюжины детей. Пироги (разумеется, не покупные, а испеченные Никой) получились против обыкновения не очень вкусными, пение со свечами звучало плоско (но пять свечей задули), какие-то бутылки не открывались, кофеварка сломалась именно в тот день и час, гости без всякого интереса отнеслись к трем сортам мороженого (только Женя и одна девочка доели свою порцию до конца, и эта же милая девочка, придя домой, с похвалой отозвалась об угощении). Впрочем, на взгляд детей все, кажется, прошло вполне благопристойно. Другая девочка даже заплакала, когда родители приехали за ней; мальчики бегали вверх и вниз и орали как оглашенные.
Одна игра потрясла меня. Впечатлительный Иан предложил выбрасывать пластинки из окна Жениной спальни. Те пластинки не бились, но какова фантазия! Женя с ликованием согласился, и вот он, Иан и два мальчика из школы уже распахнули окно, и пластинки понеслись по воздуху. Меня потряс не идиотизм затеи (игра вполне по возрасту) и даже не тот факт, что свои вещи из окон выбрасывал не Иан, а Женя. Пластинки были главной любовью его тогдашней жизни, но он, ни секунды не колеблясь, согласился уничтожить их. Я захлопнул окно, собрал с газона то, что успело выпасть, и воззвал к здравому смыслу участников.
За год до этого все принесли машины. На этот раз (по нашей просьбе) были пластинки, в том числе от нас и из Ленинграда. Оттуда же пришла великолепная гоночная машина и еще машина с полудистанционным управлением, но она сломалась в первый же вечер. Женя был днем рождения доволен и к возрасту своему претензий не имел. Пять – почтенная цифра; вокруг копошилось множество детей, гораздо меньших, чем он. Гостям тоже полагались подарки: они получали их по лотерее. Старшая сестра Иана выиграла книгу, которая, надо полагать, ей не понравилась. Назавтра я нашел ее выброшенной на улицу; восьмилетняя девочка не нашла нужным даже донести ее до дома. Ника терпеть не могла мороженого, и я доедал остатки целую неделю (кстати сказать, все три сорта оказались очень вкусными).
Осенью, пренебрегши с горя дорогой школой, мы оказались не у дел, то есть снова в милости у случайных программ, но после Нового года судьба улыбнулась нам. Улыбка, как мы узнали много позже, была дружеской, но кривоватой и потребовала серьезных усилий для спрямления. По рекомендации знакомых Женя пошел в частную школу, организованную по системе Марии Монтессори, о которой мы в своей прежней жизни слыхом не слыхали. В таких школах, как нам рассказывали, изучение наук идет рука об руку с овладением практическими навыками. Я к этой комбинации издавна питал недоверие, но мы решили, что, чему бы малышей ни научили, все – благо. Плата была почти посильной.
Много лет спустя мы встретили детей, с которыми родители, изверившись в американской системе образования (а программы с семидесятых годов стали еще более бедными и еще более политизированными), занимались дома. Я мало знаю о деталях и с трудом представляю себе, как можно овладеть основами физики, химии и биологии вне кабинетов и лабораторий, но то, что в средних и старших классах узнал об этих предметах Женя, несущественно, поверхностно – можно сказать, ничтожно. Речь идет не о пробелах, а о пустотах, так что кабинеты и лаборатории принесли мало толка. Но нашему сыну было пять лет, и нас еще не беспокоили ни атомный вес элементов, ни закон Ома.
