Таким образом, среди предшественников Сурского был самый близкий отцу Иоанну Кронштадтскому круг людей, видевших свою жизненную миссию в свидетельствах о Батюшке. Отец Иоанн Орнатский выразился об этом так: «Мы, верующие, обязаны это делать, — обязаны и из благодарности к благодеющему нам чрез святых Богу, обязаны и из любви к нашим ближним, которые, как и мы, точно так же нуждаются в таинственной помощи свыше <...>. На основании подобных соображений мы почитаем долгом поведать об известных нам случаях благодатных исцелений, бывших в последние годы по молитвенному предстательству о. Иоанна Кронштадтского»635.
Однако Илляшевич ставил перед собой более сложные задачи, чем его предшественники в дореволюционной России. Желая дать зарубежному читателю по возможности полное представление о Кронштадтском пастыре, он соединяет под одной обложкой биографические сведения, выдержки из трудов отца Иоанна, мемуарные свидетельства и даже опыт акафиста Батюшке. Мемуарная часть его книги представляет собой не случайные разрозненные воспоминания, но собрание личных свидетельств, тщательно отобранных, выверенных и систематизированных «по темам». При подготовке настоящего переиздания его книги не раз приходилось убеждаться в необыкновенной точности автора, который старался прежде всего не отойти от принципа строгой документированности печатаемых материалов. Эта его авторская позиция — относиться к собираемым и печатаемым материалам, касающимся отца Иоанна, с особой строгостью, исключая возможность появления каких-либо преувеличений или отдельных неточностей и даже опечаток, — проявилась еще в его давнем письме в редакцию «Кронштадтского Пастыря» (от 21 февраля 1917 г.). Касаясь одной опечатки в рассказе о Батюшке (было напечатано: «генеральша М. Н. Швецова» вместо «генеральша М. Н. Шевцова») он писал: «Усерднейше прошу отцов редакторов напечатать в следующем номере “Кронштадтского Пастыря” это исправление, чтобы неточности эти не могли возбудить в ком-либо сомнение в точности всего остального <...>. Память же Батюшки не должна омрачаться никакими сомнениями. Излагая деяния
Книга Илляшевича уникальна еще и тем, что она представляет собою сплав достоверных мемуарных фактов с богослужебными материалами (служба, акафист), которые на полвека предвосхитили канонизацию отца Иоанна Русской Православной Церковью. В то же время нельзя сказать, что в русском зарубежье это было первое издание, посвященное отцу Иоанну: в Сербии, в городе Новый Сад, в русской типографии С. Ф. Филонова были напечатаны книги «Из дневника отца Иоанна Кронштадтского» (Белая Церковь, 1928) и вышедший год спустя после публикации первого тома книги Сурского труд протоиерея Сергия Четверикова «Духовный облик отца Иоанна Кронштадтского и его пастырские заветы» (Берлин, 1939). Однако книга Илляшевича выделяется на фоне подобных изданий тем, что она сохранила до нашего времени тот образ отца Иоанна, который жил в сознании его современников, — прежде всего в изустных рассказах, а также в письмах и публикациях эмигрантской печати, которые составитель книги также широко использовал, по-видимому, предварительно собирая все доступные ему статьи о Кронштадтском пастыре.
Русское зарубежье — и миряне, и духовенство — еще до прославления отца Иоанна говорили о необходимости изучения каждого факта, каждого штриха жизни отца Иоанна. Епископ Детройтский Серафим (Иванов), считавший особым даром Батюшки «великую сострадательную любовь к людям», писал: «Можно помолиться за постороннего, когда просят, что и делает наше духовенство. Но суметь помолиться за постороннего как за своего родного и близкого, как за своего отца или мать, за сына или дочь, когда они в беде, — это дано немногим. А молиться таким образом ежедневно и за сотни людей — это уже вышеестественно, это особый чудесный дар Божий <...>. Нам надо углубляться все более и более в эту святую и великую жизнь, правильнее сказать житие. Надобно изучать с любовью даже мелкий штрих его. С тихим умилением выслушивать простые безыскусственные повествования исцеленных о. Иоанном или их сродников. Многие из этих повествований похожи одно на другое, но ведь это живая правда, подлинные свидетельства. Это быль. А простая неприкрашенная быль бесконечно ценнее самой красивой фантазии»637.
