Отец Иоанн Кронштадтский полностью

В материальном отношении жизнь русских эмигрантов даже в Сербии, где выделялись государственные субсидии, была полна невзгод и лишений, что объясняется прежде всего очень большим числом приехавших: «45.000 русских беженцев нашли пристанище в Королевстве СХС619. <...> К середине 20-х годов число русских беженцев начало сокращаться, и ко второй мировой войне их осталось около 25.000»620. Лишь врачи и инженеры достаточно легко находили работу, но юристы, в число которых входил и Илляшевич, и особенно военные, были в сложном положении621. Поэтому бывшему члену Петербургского окружного суда пришлось стать скромным чиновником службы кадастра. Сведения об эмигрантской жизни семьи Илляшевичей удалось узнать благодаря упоминавшейся выше В. В. Илляшевич, которая в письме к автору этой статьи передает воспоминания своих родителей (ее отец, Валентин Илляшевич, приходился племянником Якову Валерьяновичу): «Жили в большой бедности; имели комнату, разгороженную скатертями, где помещались девочки, из которых одна в шейном корсете по болезни <имеется в виду дочь Илляшевича Мария — Ред.>, сын в другой, одна из них <т.е. часть комнаты — Ред.> кухонька, а работал на очень мало оплачиваемой службе только Яков Валерьянович. (Это из рассказа моих родителей, которых на брак благословил именно он как двоюродный дядя отца). Мой отец инвалидом (без одной ноги) женился на моей маме, югославке, в Белграде в 1926 году». Поэтому не иначе как истинным подвижничеством автора книги следует назвать то, что Илляшевич в течение двух десятилетий собирал воспоминания об отце Иоанне в таких условиях — не имея времени (работать приходилось урывками) и возможности уединиться и сосредоточиться, без необходимых книг и журналов, даже без письменного стола.

К материальным невзгодам прибавлялась еще тревога за оставшегося в России старшего сына Петра и опасение поставить его под удар, что непременно случилось бы, если бы книга вышла под фамилией отца. И Яков Валерьянович взял псевдоним, связанный с жизнью отца Иоанна — уроженца села Суры Архангельской, а упоминая о себе в тексте самой книги, изменил одну букву фамилии (вместо Илляшевич — Ильяшевич), что совсем уже сбивало со следа как потому, что фамилия в форме «Ильяшевич» была другой фамилией, так и потому, что в книге идет речь еще об одном, настоящем, Ильяшевиче — воспитаннике военного учебного заведения622. Таким образом отводился возможный удар от сына.

С другой стороны, имя на обложке «И. К. Сурский» еще более подчеркивало отсутствие какого-либо собственного «сочинительства». Тем не менее читатель ощущает авторское присутствие Якова Валерьяновича и в его подлинно христианском смирении, и в его искренности, и в его горячей вере в святость Кронштадтского пастыря. И вообще авторская позиция Илляшевича отличается отсутствием какой-либо политической тенденциозности, всякой юрисдикционной пристрастности, тогда как и духовенство, и миряне в эмиграции часто разделялись на «карловчан» и «евлогианцев»623, монархистов и сторонников иных политических направлений. Такая поляризация порой приводила к открытым конфликтам, один из которых передан иеромонахом (впоследствии архиепископом) Иоанном (Шаховским): «Помню, однажды я сослужил митр. Антонию в белградском храме среди прочего духовенства. Когда настоятель храма, прот. Петр Беловидов, после Литургии, с амвона объявил о молебне за здравие “Его Императорского Величества Государя Императора Кирилла Владимировича”, я вышел из рядов стоявшего посреди храма духовенства, пошел в алтарь и разоблачился там. Я не единственным был в таких чувствах, — половина молящихся ушла из храма»624. На фоне церковных разделений того времени позиция Илляшевича производит отрадное впечатление: в книге нет ни слова о церковно-политических спорах; он публикует свидетельства об отце Иоанне вне юрисдикционной принадлежности мемуаристов. В этом отношении проявляется солидарность автора с епископом Иоанном (Максимовичем), который в ответ на слова отца Владимира Родзянко: «Владыка, я не могу бросать камнями в Русскую Церковь», — сказал: «Господь с тобою, я на каждой проскомидии поминаю Патриарха Алексия. Он там делает все что может, я здесь делаю все что могу. Я не кричу. Я просто молюсь. У нас не юрисдикция над Евхаристией, а Евхаристия над юрисдикцией»625.

Когда же работа над первым томом книги была завершена, перед автором стала задача найти средства на его печатание. Помогли почитатели отца Иоанна — от епископа Шанхайского Иоанна (Максимовича) до типографских служащих, бескорыстную помощь которых автор отмечает в послесловии к первому тому.