Я ведь не к матери спешу и не к дочери. Не будь там Леи, я бы и не поехал. Работа достала. Хочется тишины, виски и разрядки.
Что из этого ждет меня в Каннельярви? Ничего. Так почему же я тогда тороплюсь? Благоразумно сбрасываю скорость.
Ответ очевиден — я все еще хочу ее. На завтрак, обед и ужин. Быстрого чуда не случилось, после нескольких раз меня не отпустило.
Может, взять отпуск, как разгребу дела? Запру Лею в каком-нибудь отеле между Питером и Москвой, где нас никто не найдет. И тогда процесс насыщения пойдет быстрее. И плодотворнее.
Дома-то проходной двор. А я больше не хочу вздрагивать от каждого шороха, как какой-то подросток. И если хочу ее на кухонном столе, то возьму.
Да, уехать идея хорошая. Двадцать четыре часа вместе. Слышать один и тот же голос, видеть одно и то же лицо. Без малейшей возможности побыть одному. Ужасная перспектива, так?
Поначалу Оксана, помню, тоже пыталась все свободное время проводить вместе со мной, но я быстро пресек эту навязчивость. Привычное одиночество мне необходимо как воздух. Впрочем, удивительно, что я вообще пытался строить с этой женщиной семью… Где были мои глаза?
Неделя вместе с Леей.
В постели. Без одежды. Всегда рядом.
Это точно должно помочь, чтобы насытиться. После такого я перестану хотеть ее, как умалишенный. Не буду касаться и трогать при каждой возможности. Целовать, как только она оказывается рядом.
Кхм… А зачем искать отель, где нас все равно могут увидеть те, кто видеть не должны? Ведь есть еще один подходящий вариант…
— Виолетта, добрый вечер.
— Платон Сергеевич? — с опаской переспрашивает дизайнерша.
После елки и детской колыбельки для девятнадцатилетней дочери с таким клиентом, как я, надо держать ухо востро.
— Хотел спросить, приступили ли вы к отделке внутренних помещений?
— Закончили с первым этажом, ко второму еще не приступали.
— А вода, свет, отопление в доме уже есть, так?
— Да.
— Мебель?
— Частично. Мы еще не приступали к сборке, но детали кухни, гардеробной и гостевой спальни уже замерены, распилены, доставлены и ждут своего часа.
— Успеете собрать их ко вторнику? — великодушно прибавляю ей денек. — Или мне лучше набрать Петра Василича?
Виолетта теряет дар речи. Прораб у меня вообще зверь. Если я скажу ему про вторник, он попросит накинуть денег и закончит все в понедельник.
— Н-нет, Платон Сергеевич, я ему сама передам… Успеем.
— Хорошо. Дом должен быть готов к тому, чтобы в него можно было въехать. Пусть только и на первом этаже. Но основные коммуникации и кое-какая мебель чтобы были в порядке.
Виолетта уточняет еще детали, и через четверть часа я торможу возле дома матери. Горят все окна, и, сидя в машине, вижу, что все собрались на кухне.
Нахожу взглядом Лею. Волосы блестящие и уложены волосок к волоску. Сразу хочется взъерошить их, придать им тот неидеальный вид, какие они бывают сразу после ее пробуждения.
Замечаю на ней очки, и улыбаюсь, выходя из машины. Вхожу тихо. Дверь не заперта. Ждут только меня. Скинув вещи, иду к кухне, но замираю в гостиной.
Кто-то тихо поет.
Слова на незнакомом языке очаровывают, как волшебное заклинание. Незримая мелодия песни поначалу неспешна и величественна, а голос немного хриплый…
Это же голос Леи.
Заставляю себя сдвинуться с места, но не появляюсь на кухне, чтобы не прерывать песню. Ее голос крепнет, обретает уверенность. Мелодия обретает силу, сохраняя, впрочем, нежность и плавность, которые ей придают особенное звучание иврита. Да, она поет на иврите, на кухне моей матери. Зачем? И почему она никогда не делала этого раньше?
Голос дрожит, переливается, мерцает и затухает.
Я тут же преодолеваю последние шаги. И замираю под дверной аркой, во все глаза глядя на то, как Лея облизывает пересохшие губы и смотрит в пол, озадаченная тишиной после ее пения. И я вижу удивленные, вдохновленные лица остальных, которые тоже были не готовы услышать такое исполнение.
Я думал, что мне хватит недели, чтобы выведать все ее тайны? Проклятье, я знаю ее больше пятнадцати лет, и она не перестает меня удивлять.
Лея видит меня.
Ее глаза расширяются, губы расплываются в улыбке. Вижу, как она дергается всем телом, а потом хватается за стол побелевшими пальцами. Хотела броситься мне навстречу, я знаю.
— Платон, ты приехал!
Мама улыбается, как и Егор на ее руках. Правнуку мама обрадовалась больше всех, не думала, что ей повезет понянчить детей так рано.
— Папа, наконец-то!
— Садись за стол, Платон, — суетится мама, передавая правнука Юле.
Одна Лея сидит, не шелохнувшись. Лицо залито румянцем. Дыхание сбито песней. А может не только ей.
— Ты поешь… — я опускаюсь на стул напротив нее.
Она дергает плечом, мол, подумаешь.
— Это мы попросили Лею, — объясняет мама. — Разговор зашел про колыбельные… А у Кости есть знакомый, в семье которого укладывают детей только под гимн Израиля.
— Да, мы в роддоме разговорились, — отвечает Костя. — Я еще тогда удивился.
Так это и был гимн?
Зрение становится каким-то туннельным. Я вижу только смущенную Лею, а она даже глаза поднять на меня боится.
— Интересный выбор колыбельной…
