— Мы сражаемся с армией, они все носят на своей коже одинаковую «броню», знаки принадлежности, наверняка имеют понятие о дисциплине, умеют следовать приказам, строить планы военных действий. Тот человек, пусть калека, но, всё равно солдат, он участвовал во всём с самого начала. Ты был прав, старина, для этих дылд с самого начала было очевидно, что кровопролитие неизбежно, и они с самого начала следовали плану. Безногий дал команду.
— Команду, господин? — Воевода эаб Годвур подался вперёд.
Оредин разозлился:
— Вы что, ещё не взяли в толк? Он отдал команду лазутчикам, когда стал кричать, будто мы в первый раз его плохо слышали. Это было не для нас, а для наших врагов, которые уже были в лагере, успели осмотреться в самую первую ночь, а на вторую получили разрешение действовать. Как только миновала полночь, наступило «завтра» и началась война. Дылды соблюдают какие-то правила, быть может, сохранили воспоминания о воинских законах прошлого. А раз мы на войне, то рейд в лагерь врага — доблестный подвиг. Они выбрались из укрытий, убили часовых и впустили в лагерь большой отряд.
— Но где эти укрытия, и как они в них забрались? — с трудом сдерживая волнение, спросил командир разведчиков. — Прежде чем стать лагерем, мы прочесали каждую пядь, пустили в каждый из колодцев по десятку стрел, швыряли камни, — там никого не было, а больше прятаться…
— Надо было ещё под каждый камень заглянуть, — сказал Оредин.
По середине долины бежала дорога, стиснутая полями. Каждое поле ограждала невысокая ограда, гному по грудь, человеку — и того ниже. Её составляли одинаковые плоские камни вулканических пород, тёмные, стекловидные, плотно подогнанные. Когда корпус встал лагерем, часть этих оград попала внутрь периметра и их использовали для удобного разграничения меж подразделениями. В углах оград находились камни другой породы, большие валуны с выбитыми рунами, укреплявшие кладку. Смысла в этих надписях гномы не увидели, тот, кто наносил руны явно не владел благородным гонгарудом. Тем не менее, суеверный страх повредить писаному слову заставил их аккуратно обойтись с камнями, постараться не повредить их, пускай, надписи были сделаны даже не рунами.
Приближаясь к одному из угловых валунов, Оредин вырвал из рук подвернувшегося ратника кайло и неловким ударом загнал её под край. Рывок получился неожиданно лёгким, камень перевернулся и открыл всем взглядам выщербленное нутро, эдакий рукотворный черепаший панцирь, под которым в земле имелась яма. В ней вполне смог бы уместиться взрослый человек, скрутись он калачом.
— Крэндамора! Клянусь кремнием и камнем! — воскликнул воевода.
— И отверстия для дыхания есть… — сказал Оредин, борясь с острой болью в левой ладони. — Вот где нам пригодились бы дрэллеры, вынюхали бы лазутчиков в первые же часы. Берите ратников, переверните каждую из этих проклятых обманок, вдруг под ними ещё кто-то остался, чтобы следить за нами. А я пока пойду, посплю…
Шаркая, наследник, отправился к шатру; на самом деле он не верил, что поиски увенчаются успехом, и с горечью понимал, что враг знает их привычки, слабости, они же не знают о враге почти ничего, и это значит, что война уже движется к поражению. Но об этом потом…
Сон оказался крепким, но пробуждение стало мучительным, раны болели так, словно их нанесли только что. Бодрствуя, он мог это скрывать силой воли, однако, сразу после сна воля была слаба, а боль — сильна. Оредин стиснул зубы, поднимаясь с койки, посмотрел на пятно крови, въевшейся в ковёр.
Боевые слуги помогли умыться, поднесли горячего грибного взвара и еды, много съесть он не смог. Затем сразу же Озрик попросил начать совет вместе с тремя воеводами и командирами служб. Старый гном вёл себя чуть более взволнованно, чем обычно, и Оредин насторожился.
— Что произошло? — потребовал он.
Рунный мастер поморщился.
— У нас новая напасть.
— Это я уже понял, докладывайте!
— Слушаюсь! — воскликнул каморник. — Дело в том… дело в том, что…
— Хватит мямлить, — разозлился Озрик, — во время нападения прошлой ночью они отравили колодцы, а мы не догадались перепроверить, раз вода была чиста изначально… У нас мало угля, так что кипятить не стали, а фильтрация не помогла.
Боль от порезанной скулы ударила в висок, а потом заболели разом все зубы, Оредин с трудом удержал стон; через несколько мгновений понял, что слишком сильно стиснул челюсть.
— И чего это нам стоило?
— Слушаюсь, — прокашлялся лекарь, — это вопрос ко мне. Тридцать один ратник отравился насмерть, ещё вдвое больше жестоко мучаются животами. Сейчас мои подчинённые ищут противоядие, но, пока, безуспешно.
— Воду придётся брать в местных ручьях, — поспешил вставить каморник, — она не отравлена…
— Не надо было ложиться спать. — Оредин сжал кулаки, не обращая внимание на боль в ране. — Я знал, что не надо было… Мы позволили врагу себя опередить, и теперь вынуждены догонять, а пока всё так… Нужно действовать.
Воеводы одобрительно заворчали.
— Но торопиться нельзя.
— А как же…
