— А тогда все приезжали большевиками. Да что Отесов! Слава только про него. А главный-то воротила из города, из железнодорожников будто. Воропаев по фамилии.
Морозов уже захрапел было, потом сорвался с храпа и опять спросил:
— Так, стало быть, серьезное дело с повстаньем? Сила изрядная?
Перов приподнялся с постели, запальчиво заговорил:
— Сила-то она, так сказать, что весенний снег. Если б хорошо оборуженных карателей с полтысячи, разом бы умяли…
— Полтысячи… — протянул Морозов, позевывая. — Ну ладно, завтра самолично осмотрю.
В штабе первой повстанческой армии было тихо. Время было позднее, полночное.
Алешка с отцом примостились валетом на одной кровати.
На другой кровати лег сам главнокомандующий товарищ Отесов.
Алешке спать не хотелось. Еще много о чем надо было порасспросить отца.
Чуть приподнял он голову, шепотом заговорил:
— Тять, а тебя, значит, вправду хотели расстрелять беляки?
— А ты думаешь — шутя? — вслух сказал отец. — Да, брат, чуть не слопал я пулю.
Михаил Бударин принял с табурета кисет, стал закуривать. Заерзал на кровати и Отесов.
— Кинь и мне кисет, — повернулся он к Бударину. — Что-то сон не идет.
— А ты бы, тятя, рассказал, как арестовали тебя беляки, — попросил Алешка отца.
Михаил Бударин задымил папиросой, присел на кровати.
— Много тут, Алексей, чего было. Месяца четыре после переворота проживал я на птичьих правах. Без вида, без паспорта — что без рук.
— Тебя как беспаспортного и заарестовали, значит? — спросил Алешка.
— Да нет. Паспорт-то мне потом ребята из организации достали, только из-за него я и попался.
— Как же это с паспортом-то попался? — удивился Алешка.
— А вот как, — начал рассказывать Михаил Бударин. — Стал я, значит, по паспорту Воропаевым и определился в Черноярске на стекольный завод. Мое дело, понятно, насчет тайной организации рабочих, а посудины выдувал я для видимости. Хорошо дело наладилось, через месяц по согласью с железнодорожниками восстанье сплановали, день и час назначили.
И вот прихожу я раз с тайного нашего собрания… Поздненько уж. Улегся спать и задремал было. Слышу сквозь дрему стук в дверь. Смекнул — неладно что-то… А стук сильнее и сильнее становится. Вскочил я с постели, подбежал к окну — под окном штык торчит. Понял: пришли за мной… Куда денешься? В трубу не вылетишь… Пошел, открыл сам дверь.
«Воропаев?» — спрашивают сразу.
Ну и сцапали меня. Повели в монастырь. Телохранителей двух дали — почет, можно сказать.
— А ты по дороге и сбежал? — перебил Алешка.
— Слушай дальше, — продолжал Бударин. — Тут, видно, не сбежишь, когда за тобой идут с винтовками на изготовку. Ну и повели меня в монастырь, потому у них там была исповедальня… контрразведка. Привели к каменной двухэтажке. Может, раньше в ней мать игуменья проживала… Телохранитель толкнул меня в подвал, пересчитал прикладом позвонки мои. Потом саданул в дверях еще напоследок и звякнул за мной замком.
Огляделся я — ничего не видать в потемках. Нащупал руками одну стену, потом другую. От стены на руку налипает всякая мокрятина.
Надо сказать, здорово пристал я за день, еле на ногах держусь.
Пошарил, пошарил кругом — ни лавки, ни стула. Пощупал тогда пол — не так чтобы совсем сухо, но и луж нет. Из дому на случай прихватил я каравай хлеба в узелок. Положил под голову узелок этот и растянулся на полу.
Задремал было. Вдруг зашевелился у меня под головой узелок. «Что за леший?» — думаю. Поднял голову: от узелка во все стороны крысы разбегаются. Темными мотками откатываются, еле видно. Затих я, прислушиваюсь — опять ползут к изголовью крысы.
Три дня я в этом подвале просидел — с крысами воевал.
Потом пришли за мной. По разным коридорам привели в комнату во втором этаже. Всё как в монастыре на исповеди, только вместо попа исповедатель тут офицерик.
Насчет фамилии не пришлось мне путаться.
«Воропаев?» — спрашивает офицер.
«Так точно, — отвечаю, — господин поручик».
Старорежимский строй знаю я, как унтер, недаром нас муштровали в германскую в учебной команде. А отличье у беляков от режима царского то только, что «благородие» господином величают.
Вытяжку перед поручиком принял по-парадному.
Пояснение дела начал поручик толково: вот-де известно, что гражданин Воропаев состоял в подпольной организации, что гражданин Воропаев должен знать членов этой организации. Смекнул я сразу: дело до Бударина, значит, не касается, а только до Воропаева доходит. Это меня ободрило даже. Подлетаю я к поручику, щелкаю каблуками, руку под козырь.
«Знать не знаю, — говорю, — никаких подпольных организаций. Мы, — говорю, — народ темный, нам не до политики».
И пошел так же, в таком же порядке. Дескать, политика — дело ученого люда, дескать, дело вашего ума.
«Может, — говорю, — по злобе на меня враг донес».
