Посмотрел на меня поручик, посмотрел будто жалостливо даже и не особо громко, но резонно заявляет: «В заблуждении вы находитесь. Надышались на фронте большевистского духа в семнадцатом и бунтуете напрасно…» И дальше толкует. Дескать, чтобы упрочилась твердая власть, надо выжить большевистский дух. А потому извольте ему сообщить подробно: кто еще состоял в тайной организации? Говорит, пропорция есть такая: если докажете двоих, то освобождение получите.
«Свободой, — говорю я, — господин поручик, не очень-то дорожу, потому она не по пути пошла, а брехать на других напрасно не стану. Сам, — говорю, — с политикой отродясь делов не имел и иметь не желаю. Специальность моя по стекольному делу, и тем доволен».
«Ну, ладно, — говорит поручик, — я вам помогу. — И в упор спрашивает: — Фамилию Бударин слышали?»
Стараюсь держать неизменно лицо, креплюсь всем сердцем.
«Никак нет, — отвечаю смело, — слыхом не слыхал».
Поручик точно верит мне и вразумительно толкует: «Нам прекрасно известно, что Бударин этот прибыл из Туминска в наш город. Известна, что он на стекольном заводе ведет подрывную работу. Наконец, известно, что вы являетесь членом тайной организации…»
«Клевета, — говорю, — господин поручик… подлинная клевета на меня…»
Вскочил тут поручик с места. «Довольно, — кричит, — меня за нос водить — не дураки сидят перед тобой!»
Вытяжку опять принял я соответствующую перед поручиком, а он орет: «Не хочешь добром, так заставим. В последний раз, — кричит, — спрашиваю: докажешь нам Бударина?»
«Слыхом не слыхал», — твердо отвечаю.
«Ну ладно», — говорит поручик и тычет в кнопку на столе.
Вошел штык и вывел меня из этой комнаты.
Вот, думаю, какая брехня насчет пыток в контрразведке. Прямо примерно со мной обошелся поручик. Напоследки, верно, он повысил голос, да где же без этого обойтись…
Только смотрю — ведут меня в другую исповедальню…
Тут дожидались меня уже двое: один — портупей-прапорщик, другой — полный прапор.
«А, здравствуй, товарищ», — встречают меня. «Товарищ» по-ихнему оскорбительное слово. «Ну, ты, стеклодей, с Будариным познакомишь нас?»
Молчу я. Портупей говорит: «Он и сам дышит большевизмом…»
«Нет, — говорю, — политики не касался, потому образования не имею. А что касается Бударина, слыхом не слыхал».
Подбежал ко мне прапор: «Врешь, допытаем».
Повалили меня ничком на скамейку, задрали рубашку и давай греть спину нагайкой. Вырвался я и как гаркну на погань: «Издеваться не позволю!»
Пуще ощерились офицерики, скрутили меня. «Не позволишь, большевистская мразь?»
Ругаются, даром что ученые. «А ну с подмочкой!» — кричит портупей.
Подмочка — значит мокрая простыня просоленная кладется на спину при порке. Вот и начали они пороть меня с двух сторон с подмочкой. Один — шомполом, другой — нагайкой.
«А ну перемени подмочку! — командует портупей. — А ты, товарищ, как упаришься, скажи, как бы не пересолить мясо твое».
Нет больней воды соленой для живого мяса. Но в боли бывает ступец такой… Перейдешь ступец этот — и уже мягчают чувства. Вот и в холод так. Помню, раз нашли мы в снегу замерзшего человека. Так он, видать, перед смертью снял с ног валенки, шубейку и сидит на снегу развалясь, как на печке.
Стало быть, и я перешел ступец такой, чую — меня все еще порют, а не сознаю боли. Не знаю, через сколько времени пришел в сознанье. Слышу — орет кто-то на моих банщиков: «Вы что тут делаете? Разве можно так с гражданами свободной России!»
Приподнял я голову, гляжу — в дверях стоит первый мой допросчик. А портупей и прапор точно виноватые тянутся перед ним.
Поволокли меня опять в первую комнату. Поручик теперь как бы заступник мой, всяко ругается при мне на банщиков. И начинает тихо со мной беседу.
«Гражданин Воропаев, — говорит мне, — в том, что вы состояли в организации, нет сомненья. Но мы понимаем, что тут не столько вы виноваты, сколько эти, так сказать, разные партийные работники, большевики эти…»
После «бани» страшенная боль у меня, но стараюсь слушать поручика.
«…Большевики эти, вроде главаря вашей организации Бударина, — продолжает подсыпать мне мякины поручик. — Вот надо нам его поймать, чтобы не совращал вас, честных рабочих… Давайте, гражданин Воропаев, будем с вами откровенны…»
«Фамилию Бударин, — говорю, — не доводилось слышать мне, но знаю одного субъекта…»
Насторожился поручик.
«Субъект тот, — говорю, — по слухам, из Туминска… Будто там при Советской власти большим шишкой был, вроде губернатора…»
Тут поручик вытаскивает из стола бутылку красного вина и наливает в рюмки. «Будем друзьями, — чокается со мной, — будем друзьями, — радуется он, — давай выпьем».
Выпили мы с поручиком рюмки по три. И точно, развеселился я, стал легок на язык. Разговор с поручиком ведем теперь как старые приятели.
«Голыми руками, — говорю, — Бударина вам не взять. Он, — говорю, — и спать ложится с револьвером».
Слово за слово, нашли мы с поручиком общие козыри. Просит поручик помочь ему арестовать Бударина. По-приятельски просит ему помочь. И три тысячи наличными выкладывает.
