Узкая талия, жгуты мышц, бугрящиеся мускулами руки, широченные плечи... Все это красиво, но не тронуло бы меня так, не будь у меня личного опыта тесного общения со всей этой красотой. Живо вспоминается, как удерживая вес тела на руках, Воронцов припечатывал меня к постели, как я гладила будто в лихорадке мощную шею...
И потом до меня доходит, чем и в каком состоянии Виктор Андреевич занимается.
Меня переполняют такие эмоции, что удержать их в себе нет никакой возможности, и я им сдаюсь.
Одним из полотенец я с размахом прохожусь по рекламируемой спине.
– Мало температуры? Мало? – я хлещу, выплескивая напряжение сегодняшнего дня. – Давайте вскипятим мозг! А то что? Он все равно не нужен!
Похоже, не на такой эффект рассчитывал Воронцов, потому что он таращится на меня как вырвавшуюся из леса бабу Ягу.
– Варь… – в его голосе намного меньше пафоса.
– Это что такое? Хуже Тимошки! А ну сядьте, Виктор, чтоб вас, Андреевич!
– Варь…
– Не варькайте! Сейчас я так оботру, что мало не покажется. И выпьете жаропонижающее, как миленький! А то я укол поставлю! Я умею!
Под мое гневное сопение, Воронцов садится на бортик ванны и хлопает на меня глазами, я как безвинно застуканный за списыванием двоечник. И ресницы у него длиннее моих, и загнутые, и на концах не светлые.
Вымочив одно полотенце в холодной воде, шлепаю его Виктору на лоб.
– Держите! – я почти рявкаю.
Злобный запал почти прошел, но я понимаю, что стоит убрать командный голос, и Воронцов снова примется за свои закидоны.
Тимка один в один такой. Особенно, когда болеет. У него две стадии во время простуды: бегает как ошпаренный кругами и творит, черт знает что, и лежит колбаской. Как бы мне из Воронцова такую колбасу навертеть?
Он бы еще отжался!
Но в слух этого не произношу, догадываясь, что Виктор может это воспринять как руководство к действию.
– Ты чего? – распахнув чайные глаза смотрит на меня с опаской.
– Вот я и увидела, насколько вы взрослый!
Лицо Виктора после этих этюдов заливает лихорадочный румянец, даже тонкий шрам на подбородке выделяется четче. Господи, ведь он, наверное, такой безголовый, наглый и самодовольный, потому что его в детстве избаловали. Неужели Тимка таким охламоном вырастет? Я ведь тоже, когда смотрю в светло-карие глаза, опушенные ресницами, ругаться не могу.
Обиженный взгляд из-под капающего полотенца, намекает мне, что я не права.
Но я права!
Вот и второе полотенце сейчас как в холодной воде намочу, сразу весь театр прекратится!
Но я тряпка. Водичку делаю потеплее.
И вообще спустя десять минут замечаю, что вместо того, чтобы сурово и по-спартански обтереть, я нежно промокаю пылающую чувствительную кожу. Осознав это непотребство, я смущаюсь и прекращаю процедуры.
– Виктор Андреевич, в кровать! – командую я.
– Всегда бы так, – ворчит он сипло, но смывается быстрее, чем отхватывает полотенцем еще раз.
В комнате Воронцов, строя оскорбленную невинность, дожидается меня на постели.
Под моим грозным взглядом, покорно выпивает таблетку, но с таким видом, будто ему хины дали.
– Плед дать? – сурово спрашиваю я, стараясь не выходить из роли Фрекен Бок.
– Жарко, не надо плед, но мне нужна конфетка за невкусное лекарство, – требует Воронцов, и не успеваю я ответить ему что-то достойное, как он притягивает меня к себе и целует.
Как я и предполагала, слабость Виктора не так сильна, ему вполне удается завалиться на постель со мной в обнимку. Только вот, похоже, он тратит на это все силы.
Самое шокирующее, что мне не удается высказать все, что я о нем думаю, потому что Воронцов отключается прямо на мне.
За что мне это?
Ведь четыре дня идиллии было. За все время из всех проблем самыми серьезными стали расквашенный нос Тимошки и порванная резиночка с божьей коровкой у Тиль.
С возвращением Виктора все рушится.
И прямо на меня.
Причем, в прямом смысле слова.
Воронцов отрубается своевременно, но весьма неудобно, как и все, что он делает.
Отпихнуть эту махину мне не удается. Обмякшее тело Виктора напрочь вдавливает меня в постель.
Сначала я думаю, что он меня разыгрывает. Потом мне приходит в голову, что Воронцов потерял сознание. Но прислушавшись к его мерному дыханию, мне с прискорбием приходится убедиться, что Виктор спит.
Как я зла!
Кто-то всю ночь мою грудь караулил, а мне теперь отдувайся!
Отчаявшись откатить товарища, я, скрипя зубами, выползаю из-под него. Это дается мне не так-то просто, но энтузиазма мне добавляет понимание, что в любой момент Екатерина может вернуться и стать свидетелем этой неловкой сцены.
Взопревшая я с неимоверными усилиями вырываюсь на свободу.
И стоит мне покинуть постель, как спящий Воронцов, почувствовав, что матрасик сбежал, как ни в чем не бывало, перекатывается на спину и вольготно располагается, раскинув руки.
Боже, кто бы знал, как мне хочется отлупить его полотенцем еще раз.
Уберегая от моей несдержанности этого невыносимого типа, возвращается Екатерина.
– Как вы тут?
– Спит, если не издевается, конечно, – ворчливо отвечаю я. – Все. Пост сдал, пост принял. С меня хватит. Я не в сиделки нанималась.
Екатерина хмыкает.
– Ну пошли ужинать.
