Наверное, он прав. И мне не стоит себя корить, ведь от самокопаний больше беды, чем пользы. Потеря времени, которое можно использовать на поиски Богдана, и сил, что лучше потратить на объяснения.
– Поможешь?
Вопрос выходит сухим, деловым даже – теперь деловой тон из меня точно не вытравишь. Статус обязывает. А еще за ним проще прятать слабость – ведь там, под толстой броней, которая наросла на мне за все эти годы, все еще находится ранимая душевная мякоть. Это я всегда в себе презирала. А потом это во мне полюбил Богдан. Слишком четко помнилось, какой на вкус бывает нежность.
– Помогу.
В словах Влада была уверенность, но я нисколько не прониклась. Потому что поздно. Потому что я сожгла все мосты. Но даже если бы и остался один мизерный шанс, то…
Где теперь искать Богдана? Наверное, можно было передать что-то через квартиросъемщиков, но отчего-то такой способ общения казался мне жуткой пошлостью. Нет, я должна была его увидеть, посмотреть в глаза, возможно, взять за руку… Хотя вряд ли он теперь мне это позволит.
И старания Влада – а он действительно старался, все связи использовал, чтобы помочь – не привели к успеху.
Небо молчало и хмурилось. Серые улицы стелили под ноги ковры из прелых листьев. Волглый воздух оседал на рукавах пальто мелкой моросью. По тротуарам брели одинокие унылые пешеходы, на влажной скамейке кто-то забыл пачку сигарет.
…Богдан курил иногда. Выходил на балкон, не стесняясь, в одних трусах, облокачивался о перила и щурился, вдыхая терпкий дым. Не то, что бы он был зависим, просто ему нравилось вот так стоять. Ловить первые солнечные лучи и смотреть на еще спящий город. На фонари, свет которых рассеивался в предрассветных сумерках. На зажигающиеся в соседнем доме огни.
Я куталась в плед, ныряла ему подмышку и обнимала за талию. Мне тогда было так спокойно, легко, а теперь…
Теперь нет. Не будет. И с этим, как и со всем остальным, нужно примириться.
Жизнь не заканчивается, когда люди расстаются. Моя не станет исключением.
Ника хмурилась. Высокий лоб ее бороздили вертикальные морщинки, а нос забавно морщился. Она сидела на краю дивана, упираясь коленями в журнальный столик. Сжимала кулаки, будто готовилась броситься в бой после очередной реплики Влада, который, к слову, совершенно не смущаясь, выговаривал им с Глебом за беспечность.
Глеб молчал, отвернувшись к окну, и, казалось, улыбался.
– Не понимаешь, что это значит, Измайлов? Объяснить?
– Понимаю, – вяло отмахнулся Глеб и, повернувшись у нам лицом, ловко уселся на подоконник. – Проходили. И чо?
– А то, что у вас его заберут. Дэн первый и заберет – как только узнает.
– Ты сдашь, что ли? – Теперь пришла очередь Глеба хмуриться. И кулаки сжимать. И я знала – бросится. Как пить дать, бросится, и я его понимала. Сама бы кинулась драться, попробуй у меня кто-то Алана забрать.
Мысль об этом рождала головную боль – она возникала где-то глубоко, постепенно поднималась к затылку и обхватывала голову стальным обручем. Боль я тщательно игнорировала, стараясь не думать о том, чем именно она вызвана.
– Зачем? Думаешь, у Дэна не хватит ума сложить два и два? Ты – хищный, она, – Влад небрежно указал на Нику, – ясновидица. У таких пар рождаются сольвейги. Всегда. А сольвейгам опасно жить среди нас.
– Полинка жила. И фиг бы ты позволил…
– Не позволил, – резко перебил Влад. – И к чему это привело?
Глеб замолчал – крыть было нечем. Светлую гостиную атли заполонила тоска, замешанная на воспоминаниях, которые давно пора было похоронить. Тоска оседала рваными лохмотьями на мебели, стелилась пылью по полу, растворялась в воздухе, и воздух от нее горчил.
Ее могила была здесь, на заднем дворе, среди могил других атли. И пусть кен Полины не питал землю, о ней помнили. Любили. Даже после смерти. Наверное, так и должно быть – она стала героиней, и Влад, пусть и не мог простить того поступка, втайне ею гордился.
– Возможно… – подала голос Элен, до того молча сидевшая на подлокотнике кресла. Она осторожно погладила Влада по плечу и вперед подалась, обозначая свое присутствие. Тактичная. Послушная. Спокойная и рассудительная. – То есть я не утверждаю, но может, удастся договориться с вождем сольвейгов. В Липецке два сильных племени в альянсе, разве не сможем мы защитить ребенка?
Глеб посмотрел на Элен с благодарностью. И руку Ники взял, заставляя разжать кулак. Она сидела бледная, испуганная, до глубины души проникшаяся небрежными словами Влада о том, что сына ее отберут. Сольвейгов – тех, что находили сразу после рождения, или же в детстве – забирали всегда. Они воспитывались вдали от родни, от людей, от мира в целом. Облюбовав кочевую жизнь, сольвейги не имели постоянного дома, не останавливаясь в одном месте более, чем на полгода и скрываясь ото всех, кто мог бы позариться на их волшебный кен. Так они выживали. Так было безопаснее всего. Однако…
Какая мать захочет отдать ребенка, пусть и в целях собственной его безопасности? Какая мать откажет себе в радости пестовать свое дитя?
