Фразы, которыми перебрасываемся мы с Владом, как горячая картошка, которую сложно удержать в ладони. И мы жонглируем ими, пока нам подносят еду.
Затем ужин и счет. Небрежно брошенные чаевые. Салон машины, пахнущий кожей и едва уловимым хвойным ароматом. Дом, крыша которого оканчивается в небе…
Пожалуй, дом я любила больше всего. Приятный консьерж, широкий подъезд, лестница с лакированными перилами, изящные светильники на стенах. Просторная квартира и огромный балкон с великолепным видом на море огней.
Снова вино, объятия, и лед вроде бы тает, но… Былой близости нет. Обида, которую я глушу поцелуями, смелыми ласками, резкой, животной почти страстью. Влад принимает правила игры. Он врывается в нее изящно, угадывает мои желания, открывается – ненадолго, но все же. Просыпается надежда, что у нас все будет, как раньше.
Ровно до утра.
А потом ритуал повторяется снова…
Духота стала невыносимой, закружилась голова и я открыла дверцу машины. Ни о чем не думала, просто вышла. И побрела к небольшому киоску за углом.
– Ты куда? – удивился Влада, отрываясь, наконец, от экрана смартфона.
– Я сейчас, мне… нужно.
Мне действительно было нужно.
Достала из сумочки купюру – крупную, продавщица еще ворчала, что на нас сдачи не напасешься. Трясущимися руками взяла протянутый товар. Разорвала целлофан и откусила половину печенья.
Я прислонилась спиной к стене киоска, нисколько уже не заботясь о том, что испачкаюсь.
– Дура, – сказала на удивление спокойно. На меня покосился проходящий мимо дед и покачал головой. Отгородился зонтиком и пошел дальше своей дорогой. – Бестолочь! Неисправимая…
Прошлое, от которого я отказалась, имело вкус счастья.
Я не была здесь, казалось, целую вечность. Даже запах в подъезде изменился – пахло свежей шпатлевкой и краской, отчего вспомнились слова Богдана о предстоящем ремонте. Начисто вымытые лестничные пролеты, свежевыкрашенные в грязно-красный перила, побеленные стены, чистота, не присущая этому месту.
Три месяца прошло.
Я шла, считая ступени, и думала, что ему скажу.
Сказать было нечего. Предателей не слушают, предателей стирают – что из жизни, что из памяти. Но не попытаться я не могла. Эрик учил меня отвечать за собственные поступки. Я ранила Богдана. Теперь он имеет право ранить меня.
Но даже не в этом дело…
Дело в тоске. В мыслях, от которых тошнота подкатывает к горлу, а грудь перехватывает невидимой нитью совести. В чае, все с теми же двумя ложками сахара, но совершенно безвкусном, прелом даже. В сером низком небе, заглядывающем в окна, в дожде и, наверное, сырости, что, несмотря на зажженный в камине огонь, волочится по плинтусам.
И иррационально, безотчетно тянет в город, чего раньше за мной не наблюдалось.
Приехала вот. Поднялась по ступеням, стараясь дышать ровно, и по дороге сочиняла речь. Но то ли восемьдесят ступеней слишком мало для речи, то ли дипломат во мне сегодня окончательно умер. Ничего не придумалось.
Заветная дверь не изменилась. Тот же старый дерматин и погнутая ручка, которую так и не удосужились заменить. Ввалившаяся кнопка звонка и глазок, что, казалось, глядел на меня осуждающе.
Дверь распахнулась резко, через пару секунд после нажатия на пресловутую кнопку. И, признаться, даже если бы у меня и была речь, я бы ее позабыла, потому как на пороге меня встретила миловидная кудрявая барышня в мужской рубашке. Кроме рубашки на ней, похоже, не было ничего, и она стыдливо сжимала колени, уставившись на меня большими серыми глазами.
– Вам кого? – наконец, придя в себя, раздраженно поинтересовалась она. И осмотрела меня презрительно, а затем испуганно, задержавшись взглядом отчего-то на сумочке. Можно подумать, у меня там пистолет, и я его сейчас вытащу и застрелю ее на месте.
Застрелить хотелось. А потом и самой застрелиться – то ли от глупости собственной, то ли от унижения. Чего я ждала? Что Богдан верность хранить будет? Мне, предательнице, которая брутально бросила его, толком ничего не объяснив?
Грудь сдавило еще больше, и я несколько раз глубоко вдохнула, убеждаясь, что дышать еще могу. Девица смотрела выжидающе, щуря правый глаз, а мне хотелось провалиться сквозь землю, или, в крайнем случае, на третий этаж. А еще лучше – оказаться дома, проснуться в собственной кровати и понять, что это был сон.
Наверное, я выглядела глупо, невольно рассматривая ее и подмечая смуглую кожу, раскосые глаза, вздернутый нос с россыпью веснушек, ладошки маленькие, которые вцепились в манжеты мужской рубашки. И уши. Прижатые к голове чертовы уши! Не то, что у меня, оттопыренные…
– Котик, по-моему, к тебе пришли, – едко пропела девица и обернулась в коридор.
С «котиком» встречаться не хотелось, хотя я еще несколько минут назад только и думать могла о том, чтобы его увидеть. Объясниться. Прощения попросить.
Дура!
