Запрещенный прием – со всей силы под дых. И я задыхаюсь, тут же растеряв и наспех придуманные слова, и уверенность в себе. Стыд затапливает до самых ушей, а все, что не затопил стыд, занимает злость.
– При чем тут…
То есть Эльвира еще и треплется о том… о том, что они… И получается, она в курсе, что я ее их видела. Позор на мою светлую голову. Представляю, что обо мне говорят в скади. Судачат, небось, если даже Полина знает, а она никогда не любила сплетни.
Наверное, Эльвира мне так мстит за выселение. Что ж, следовало ожидать – скади всегда умели удивлять своей «преданностью».
– Что она тебе наговорила?
Злость пришлось выплеснуть на Полину, хотя она не была виновата в моем позоре.
– Ничего. Эрик сказал.
А Эрик откуда… Боги! Провалиться бы сейчас через полированный паркет прямо в подвал! Получается, Эрик в курсе и о моей влюбленности, и о том, что я видела… Ну конечно, он же у нас мысли читает! Ни стыда, ни совести у братца нет!
Провалиться не получилось. Пришлось стоять и прятаться от пронзительно взгляда Полины и пялиться на Богдана. Безобразно горели уши, и губы заодно – как воспоминание о сегодняшней ночи.
– Эрик лезет не в свое дело! – резко сказала я. Безумно хотелось, чтобы она отстала, а еще лучше – провалилась вместо меня. Двух зайцев одним ударом – и встряхнется, и меня в покое оставит.
– Это и не его дело, – согласилась пророчица. – Твое и Влада.
– Только мое, – поправила я. – И не смей ему проболтаться.
– И в мыслях не было. Скажи сама. Возможно, тогда Влад перестанет вести себя при тебе, как козел. Ты для него много значишь, Даша.
– Забудь, – проворчала я. – Меня это не волнует больше.
Я лгала. Пожалуй, никогда в жизни я еще не лгала так самозабвенно, желая, чтобы ложь превратилась в правду. Насколько стало бы легче жить.
Полина, вопреки просьбе и здравому смыслу, забывать, видимо, не спешила.
– Вот как? – лукаво поинтересовалась она. – Из-за Богдана?
– Ты слишком много замечаешь!
– Побочные эффекты от избытка кена, – пожаловалась она. – Мне кажется, от него взорвется голова, поэтому приходится отвлекаться. Неважно, на что. А Богдану ты нравишься, это сразу видно.
– Богдан ненавидит хищных, если ты не в курсе. И не скрывает этого.
– Тебя не ненавидит, – не унималась она.
– Неважно. Если не сработает ваш план по излечению Гарди, все мы умрем.
Она взяла меня за руку. Пальцы у Полины были тонкими и хрупкими, даже страшно было сжимать – вдруг сломаю. Но я поймала себя на мысли, что мне нравится ощущать ее поддержку. Более того, она мне нужна, как воздух. Хотелось бы верить, что Полина это сделала не из жалости.
– Мы каждый день рискуем умереть. Это началось не с приходом Первых, а задолго до. С момента, как мы родились. Каждый день – вызов судьбе. Именно поэтому нужно уметь расслабляться, отпускать себя. Если не сегодня, то когда? Совершай безумства, делай то, что хочется, скажи близким о своих чувствах. Потому что завтра может не наступить. Подумай над этим на досуге.
И я поняла, что, пожалуй, она права: нужно уметь расслабляться. Не этим ли я занималась почти всю ночь напролет?
Я не очень люблю Липецк. Грязный, с плохими дорогами и тяжелым воздухом, запруженными улицами и вечной суетой. Источник скади находится на окраине, а дом – вообще в пригороде, и это всегда меня устраивало. В самом городе я бывать не любила, а уж если приходилось, старалась как можно быстрее покинуть этот индустриальный «рай».
Квартира Богдана находилась в центре, и наша небольшая делегация припарковалась в тесном дворе, окруженном четырьмя пятиэтажками. Я была рада, что эта утомительная, долгая поездка, наконец, подошла ко дну. Не знаю, кто выбирал мне попутчиков, но, похоже, он ничего не смыслил в пипл-менеджменте, поскольку ехать мне пришло с Робертом и Гектором. И если с первым мы катастрофически не ладили, то со вторым я не представляла, о чем можно поговорить. В итоге поездка превратилась в сорок минут напряженного молчания. Я пялилась в окна на снующих по тротуарам прохожих и проезжающие мимо грязные авто.
Поэтому, когда мы, наконец, припарковались, выдохнула с облегчением.
Дом, в котором жил Богдан, выглядел убого. Грязный подъезд, пахнущий плесенью и табачным дымом, покрытые вязким налетом перила, к которым не то, что прикасаться, смотреть было противно. Паутина в углах под потолком, пыльные подоконники, трещины в стеклах, заклеенные скотчем.
Богдан обогнал меня на лестнице, как бы невзначай коснувшись рукавом, остановился у обшитой дерматином двери и вытащил из кармана ключи.
– Пришли.
Дверь поддалась со скрипом, впуская нас в затхлое, до ужаса тесное помещение, не уступающее подъезду по убогости. Затертый линолеум с дыркой, предусмотрительно прикрытой низкой табуреткой, старые обои, треснувшее зеркало, место которому на помойке, а не в приличном доме. Впрочем, назвать приличным этот дом у меня не повернулся бы язык.
