Два меча обрушились на его шлем, он едва успел парировать своим, отшвырнул, достал зелёным лезвием по животам, рыцари согнулись, придерживая ладонями выпадающие кишки, а Томас с весёлым кличем рубил и рассекал, доспехи трещали как чужие, так и его, он чувствовал, как чужая сталь пробивает его панцирь, острые клювы вгрызаются в его тело, но священная ярость держала на ногах, он рубился, пока кровь со лба не залила глаза, но и тогда лишь тряхнул головой, ибо руки заняты, а сзади хрипло и страшно кричали враги, калика не просто сражал, но и отшвыривал, дабы их не забросали трупами, и Томас победно рубил, в сердце безумный восторг, счастье, он рубился и побеждал, а боль от новых ран… что ж, мужчина рождается для битв и славной гибели, главное — стоять красиво и до конца…
Он сражался и, когда земля закачалась, опустился на одно колено, затем сумел подняться, его били по голове, плечам, трещало железо, в грудь втыкали копья, он взмахивал мечом уже в кромешной тьме, не зная, что уже лежит на земле среди трупов, а враги топчут и бьют ногами неподвижное тело.
Его волокли за ноги, потом был провал и чернота, затем видел быстро проносящуюся перед глазами землю, и сквозь свирепую боль в черепе понимал, что везут на коне поперёк седла. Потом голова будто разлетелась на осколки, как глиняный кувшин под посохом отшельника: явно задели ею за придорожный валун, Томас снова провалился в спасительную тьму.
Боль была ноющая, недобрая, постоянная. Словно бы на острую не было сил, а тупая тлела в неподвижности, ожидая малейшего движения, чтобы вцепиться ядовитыми зубами. И эта боль сказала ему, что он ещё существует.
Калика лежал рядом, Томас чувствовал его с закрытыми глазами по неровному дыханию. Когда удалось открыть один глаз, второй закрыт кровоподтёком, Томас увидел рядом в луже крови тело в волчьей шкуре. Красные волосы слиплись от крови, лицо распухло, обезображенное кровоподтёками и ссадинами. Сердце Томаса сжалось и застыло, никогда ещё не видел калику в таком жутком состоянии.
Оружие исчезло, но руки калики были свободны, как и ноги. Томас попробовал пошевелить своими конечностями, вскрикнул от острой боли, разом заболела и голова, и все кости, каждая жилка взмолилась о пощаде.
— Где мы? — прошептал он разбитыми губами. Во рту стало солоно, он проглотил кровь, она текла из губ и разбитых десен. Он ни на миг не подумал, что Олег мёртв или без памяти, калика должен немедленно ответить, как учёная ворона, что повинуется своей природе, и в самом деле услышал сдавленное:
— В преисподней…
— Да ну? — сказал Томас саркастически. Злость на умничающего отшельника на миг заглушила даже боль. — Кто бы подумал! Ты как?..
— Плясал бы… да тесно…
Томас попробовал повернуть голову, взвыл, но всё же оглядел массивные глыбы, тесно подогнанные одна к другой. Они уходили ввысь, где терялись в сумраке, тянулись в обе стороны, исчезая из поля зрения, а когда Томас сумел перекатиться на другой бок, он увидел такое, что дыхание перехватило, а боль от нового потрясения отступила, затаилась где-то внутри костей.
Огромный мрачный зал, в котором лежали, тянулся едва ли не на мили, Томас видел только две стены, что расходились от угла, остальное тонуло в сумраке. В двух десятках шагов на высоком помосте стоял исполинский чёрный трон. К нему вели ступеньки, Томас машинально насчитал тринадцать, трон был пуст, высокую спинку увенчивали пурпурные рога, что расходились в стороны и загибались кверху.
За троном мелькали призрачные тени, исчезали так быстро, что Томас рассмотреть не успевал, а каждое движение глазным яблоком втыкало острые ножи в мозг. Он тихонько подвывал, звучно глотнул кровь, вроде бы перестаёт сочиться, в голове звон и кружение. Рядом возился калика, Томас с завистью увидел, как он сумел сесть, упираясь спиной в стену. Он представил себе, как явится кто-то наглый, будет смотреть на него сверху вниз, эта мысль была невыносимой, он стиснул челюсти, напрягся, мышцы кое-как повиновались, чудеса ещё не кончились, и он, почти теряя сознание от нечеловеческих усилий, сумел сесть. Спину давило гранями камня, он только сейчас понял, что лишён полностью доспехов, воздух холодит раны и ссадины.
Рубашка мокрая от крови, Томас провёл ладонью по распухшему лицу. Вспухло, будто он запихнул за щеки по булке, теперь скрывает от сурового наставника. Он чувствовал себя голым без доспехов, хотя одежду оставили, изорванную и забрызганную кровью. На груди болтался нагретый его теплом крест, тяжёлый и теплый, тоже с застывшими каплями крови. Шея ныла, кто-то явно пытался сорвать крест, но цепочка выдержала, только поранила кожу.
Затрещало, словно лопнула каменная стена. На стыке стены и потолка обрушились, выбитые страшным ударом, огромные глыбы. Томас как зачарованный начал было следить, как замедленно падают, переворачиваются, но вздрогнул как уколотый: в пролом влетела красная с чёрным фигура, стремительно понеслась в их сторону.
