— Не знаешь? Эх ты, а ещё в пещерах сидел! Наша премилосердная Пречистая Дева упросила Господа, чтобы хоть на это время грешники освобождались от мук.
В зеленых глазах калики всё ещё стояло недоумение:
— А зачем?
Томас подумал, сдвинул железными плечами:
— Чтобы отвыкли. А то притерпятся!. Человек по всему привыкает. А после Троицы опять в огонь, тогда-то и начнутся вопли…
Он злорадно засмеялся, потёр ладони. Правда, оставалась жалость, что не узрит Гудвина, тот явно тут сидит, больно палёным пахло, но всё равно приятно, что столько народу здесь, а другие грешники ещё и расширяют геенну, пополнение ожидается. Больно милосердным Господь кажется иной раз, если послушать монахов, но если смотреть отсюда, то как раз такой, какой надобен белому свету.
— А-а-а-а, — наконец понял Олег, — перенесли с субботы на четверг!
— Что перенесли?
— В иудейском аду от мук освобождают по субботам, — объяснил калика, — у них по субботам нельзя ничего делать, а в этом филиале… правила меняют применительно к местным условиям…
Томас на всякий случай насупил брови, чувствовал непочтение, калика слишком часто упирает на то, что их ад, как и рай, всего лишь выплески из иудейских. Колонии, так сказать.
Он заметил, что Олег хмурится, сдвигает брови. В зелёных глазах тревога стала заметнее. Он посматривал то на небо, багровое как подвешенная туша в мясной лавке, то вытягивал руку, щупал раскалённый воздух. Томас спросил с самодовольством владетельного государя:
— Что-то не так с геенной?
— Да этот ветер, — сказал Олег с досадливым недоумением. — Черт, ничего не пойму!
— Да что не так?
— Не в ту сторону, — ответил калика зло.
Томас повертел головой.
— Ты даже знаешь, — сказал он саркастически, — откуда ветер дует в аду?
— Я знаю, — огрызнулся Олег, — как дует при пожаре! Горячий воздух поднимается вверх, а при этой жаре должна быть такая могучая тяга… всякого бы в радиусе версты вместе с холодным воздухом заносило бы в геенну. Вместе с чертями.
— А потом возгоняло наверх? — спросил Томас. — Наверное, чтобы даже так грешники не сбежали. Но тебе-то что? Это их нечестивое колдовство.
Олег смотрел в геенну мрачно, даже огненные отблески лишь делали его мрачнее. Голос тоже был тяжёлым и темным, как ночь в пещере:
— Легко всё объяснять колдовством. Или неисповедимостью путей вашего бога. Но здесь, боюсь, в самом деле без магии не обошлось. Понимаешь, Томас, я уже тут пробовал… Но моя магия здесь не действует, это точно. Придется идти по-людски. Где зайчиками, где лихими лисками, где волчиками, а где и муравьями проползать в щёлочки…
Томас сказал, стараясь придать голосу мужественную нотку, хотя от мрачного предчувствия в низу живота начали замерзать внутренности:
— Зайчиками, лисками… Это по-людски?
— Все по-людски. Даже по-рыцарски, и то уже по-людски. Хотя скажи кому, что по-рыцарски и по-людски будет в чем-то совпадать… гм… А вообще-то нам повезло…
— В чем?
— А что выходной. У всех пьяные рожи, вилы побросали…
— Вилы?
— Трезубцы, — перевёл Олег. — Никакой тебе охраны. Разболтались, нет опасности, нет противников. Только жалкие грешники. Если не шуметь, то сумеем прошмыгнуть у них под носом.
Томас сердито стискивал зубы. Это в первый год войны в Сарацинии пытался везде идти под зов боевого рога, с опущенным забралом и надёжным копьем в недрогнувшей руке. Таких было много, их кости и сейчас белеют в жарких песках. А он выжил, ибо в Британии воевал по-британски, а в Сарацинии — по-сарацински. Здесь, правда, не Сарациния, но кто сказал, что он неспособен учиться воинскому искусству ещё и ещё? Это не книги, при виде которых скулы сворачивает зевотой.
Олег уже двинулся потихоньку, пригибаясь и надолго замирая за камнями. Томас дважды спотыкался так, что железный лязг сотрясал воздух как призыв к битве, а однажды запнулся за соринку, пытался удержаться, бежал, сильно наклонившись вперёд, с разбега налетел на стену, грянулся как камень из мощной баллисты в склад с побитыми железными доспехами, зазвенело так, что Олег скривился и зажал уши, а Томас, еще и отброшенный ударом, рухнул на спину, покатился, гремя как сцепившиеся колесами боевые тараны.
Олег изготовился к бою, но со стороны чертей слышались только пьяные выкрики. Осторожно выглянул, в глазах недоверие, медленно выдохнул:
— Ну, Томас, тебя в самом деле хранит Пресвятая.
Томас разбросал руки и ноги, остановив падение, прохрипел, всё ещё ничего не видя, кроме вспышек в глазах:
— Я знаю.
— Уши заплевала тем дурням. Совсем глухие, вороны!.. Правда, мы уже далеко, могли в самом деле не услышать. Да еще когда вон тот пьяный кабан орёт погромче, это они так поют… Вон тот, у которого доспех как у тебя, даже герб похожий, только хвостик льва не в ту сторону…
Томас с трудом поднялся, сел:
— Дикарь ты, сэр калика. Не знаешь, что если хвост льва в другую сторону, то это не лев, а леопардовидный лев, а то и вовсе львоподобный леопард. А если хвост задран, то не лев, а леопард…
— Что лев, что леопёрд, — сказал Олег грустно, — всё одно зверьё. Хотя бы кто нарисовал человека.
