Ортигоса увидел Висенте, который скрылся в стеклянной комнате в глубине оранжереи, делая вид, что очень занят. Катарина, не обращая на юношу ни малейшего внимания, повернулась к Мануэлю, взяла его за руку и повела на экскурсию по своему саду, переходя от одного растения к другому и радуясь, как ребенок. Писатель был удивлен таким вниманием к себе и даже шутил и смеялся. Жена маркиза явно выбивалась из общей компании, обитавшей в Ас Грилейрас, держалась неофициально и просто и относилась к Ортигосе с теплотой. В то же время Мануэль понимал, почему Ворона обожает свою невестку: Катарина отличалась прирожденной грацией и утонченностью. На ней была белая рубашка, местами испачканная землей, но от этого не менее элегантная, и темно-синие брюки, которые выглядели просто, но стоили, вероятно, дорого. Сквозь пряди темных волнистых волос до плеч поблескивали сережки с небольшими бриллиантами, а на пальце, рядом с обручальным, красовалось кольцо с точно таким же камнем. Эта прямодушная женщина с открытой улыбкой и сияющими глазами производила впечатление весьма уверенной в себе особы.
— Мануэль, ты отличный актер, — смеясь, сказала Катарина, — но, думаю, ты слышал наш разговор.
Писатель посмотрел на нее и кивнул. Жена маркиза определенно ему нравилась.
— Ну раз ты в курсе, объяснять ничего не буду. В жизни такое случается. — И она пожала плечами.
Упитанный черный кот, как всегда, дежурил на своем любимом месте — верхней ступеньке крыльца. Небольшой навес укрывал его убежище от утренней росы. На сей раз Ортигоса воспринял объятия Эрминии как обычный ритуал при встрече, хотя еще пару дней назад ему казалось, что подобное проявление чувств излишне. Он тепло улыбнулся экономке, но вежливо отказался от предложения перекусить или выпить кофе. Когда с любезностями было покончено, писатель наконец перешел к делу.
— Эрминия, я хочу попросить тебя об одолжении, — серьезно произнес он.
Экономка положила на стол полотенце, которым вытирала руки.
— Конечно,
— Я хотел был взглянуть на комнату Альваро.
Несколько секунд Эрминия стояла как парализованная. Казалось, у нее даже дыхание перехватило. Затем повернулась к плите, на которой стоял чугунок, убавила огонь до минимума, ощупала карманы фартука и, достав связку ключей, двинулась к двери, ведущей в другие помещения.
— Следуй за мной.
Выйдя из кухни, Мануэль увидел широкую деревянную лестницу, ведущую на второй этаж. Эрминия прошла мимо нее, открыла следующую дверь, и они попали в большой квадратный холл. В проеме в виде арки оказалась внушительного вида входная дверь, другая арка вела к великолепной белой каменной лестнице. Она контрастировала с плиточным полом у входной группы и панелями из красного дерева на стенах. Мраморные ступени вели на галерею, которая опоясывала весь зал и куда выходили двери комнат второго этажа.
Экономка направилась к лестнице, и писатель последовал за ней, обернувшись, чтобы взглянуть на холл и рассмотреть немногочисленную мебель, гобелены и картины. Из расположенных в глубоких нишах окон второго этажа падал свет, рисуя причудливые узоры на каменном полу у входной двери. Балюстрада из темного дерева казалась одновременно и массивной и изящной, напоминая об эпохе Ренессанса. Ортигосе вспомнились широкие площадки перед домом, куда раньше подъезжали кареты.
Эрминия свернула в боковой коридор, широкий и очень длинный, куда выходили крепкие деревянные двери. Все они были закрыты, и это крыло здания тонуло в полумраке. Экономка, похоже, нашла нужный ключ, уже выходя с кухни, потому что не остановилась, чтобы перебрать всю связку. Она вставила его в замок одной из дверей, практически бесшумно повернула и уверенно вошла в темную комнату. Несомненно, ей здесь был известен каждый уголок. Мануэль был уверен, что, проработав в этом доме столько лет, Эрминия может передвигаться по нему на ощупь и даже не споткнется. Писатель не торопился шагать во мрак, предпочитая подождать у входа. Он слышал, как экономка открыла ставни, и наконец увидел внутреннее убранство комнаты, которое произвело на него глубокое впечатление. Ортигоса не был уверен, что именно ожидает увидеть, но точно не то, что предстало его глазам.
