— Вот, значит, как? Я сразу должен был догадаться, что голодранец не откажется от того, на что на самом деле не имеет права. Все из-за жажды денег. — Последние слова Сантьяго практически выплюнул.
Дверь в конце коридора открылась шире, и падавший из комнаты свет ясно очертил высокую и худую фигуру.
— Сантьяго, довольно! Ты ведешь себя как идиот.
Тон старухи, вежливый и твердый, не допускал возражений.
— Мама! — воскликнул сын. Он напоминал маленького беззащитного ребенка.
— Сеньор Ортигоса, — снова раздался женский голос с другого конца коридора, — я хотела бы с вами поговорить. Окажете такую любезность?
Маркиз забыл про свой гнев и теперь выглядел униженным. Он все же еще раз попытался апеллировать к матери.
— Мама… — Но, судя по тону, Сантьяго не надеялся, что его удостоят ответом.
Когда маркиз злился, он не казался писателю опасным. Однако унижение — совсем другое дело. Мануэль кивнул в ответ на полученное предложение побеседовать, но не сводил глаз с Сантьяго, пока тот не направился к лестнице. Внезапно маркиз ударил кулаком по стене. Гипс на его руке треснул, и в воздух поднялось меловое облачко.
Темная фигура в конце коридора исчезла, но дверь оставалась открытой, приглашая Ортигосу войти. Эрминия мрачно взглянула на писателя, покачала головой и пошла вслед за Сантьяго, словно терпеливая нянька.
Мануэль прикинул, что покои маркизы, должно быть, занимают весь верхний этаж западного крыла здания. Часть окон выходила на лужайку, из других было видно кладбище. Тонкие кружевные занавески совершенно не мешали обзору. Одну из стен украшал огромный камин, сложенный из грубого камня, внутри потемневшего от времени очага горел огонь. Плинтусы, потолочные балки и рамы окон и дверей были из такого же темного дерева, как и во всем здании. Весь пол устилали персидские ковры красных и золотых тонов. Еще одна дверь вела на застекленную террасу, и около нее писатель снова увидел высокую худую фигуру — сначала только очертания, но, подойдя ближе, рассмотрел маркизу получше.
Она была одета в черные брюки и свитер с высоким воротом и казалась хрупкой, словно заболела или замерзла, но Мануэль понимал, что впечатление это обманчиво: в комнате жарко, и старухе вполне комфортно. Волосы маркиза убрала в высокий пучок на затылке, в ушах ее качались тяжелые жемчужные серьги. Руки она не протянула и начала говорить своим хорошо поставленным и твердым голосом:
— Нас так и не представили должным образом. Я Сесилия де Муньис де Давила, маркиза де Санто Томе.
— Меня зовут Мануэль Ортигоса, я супруг вашего покойного сына, — в тон ей ответил писатель.
Старуха несколько секунд смотрела на собеседника, затем изобразила нечто вроде натянутой улыбки и указала на диван перед камином, а сама устроилась в кресле.
— Прошу извинить моего сына, — начала она, когда Мануэль сел. — Он очень импульсивный и всегда таким был, с самого детства. Когда злился, то бросал и ломал свои игрушки, а потом часами расстраивался и рыдал. Но пусть это не вводит в вас в заблуждение. Мой сын — трус, только выступать и умеет.
Писатель удивленно посмотрел на старуху.
— Да, сеньор Ортигоса, стыдно в этом признаваться, но из моих сыновей ничего путного не вышло. Надеюсь, вы не откажетесь от чашечки чая? — И маркиза бросила взгляд ему за плечо.
Мануэль обернулся и увидел женщину, которую раньше не заметил. Она была одета в форму медсестры старинного фасона: платье из грубого хлопка с длинными рукавами, а на ногах — толстые чулки. Ее облик дополнял накрахмаленный чепец, надетый на короткие, залитые лаком волосы, которые по форме напоминали шлем. Женщина подошла ближе, и писатель почувствовал запах духов, напомнивших его престарелую тетушку.
Сиделка поставила на стол сервиз, разлила чай по чашкам, взяла одну из них себе и села рядом с хозяйкой, не говоря ни слова.
— Сеньор Ортигоса, у вас есть дети?
Мануэль покачал головой.
— Я так и думала. Тогда позвольте сказать, что вам повезло больше, чем мне. — Маркиза сделала маленький глоточек из чашки и продолжила: — Несмотря на то что пишут в популярных дешевых книжках, дети чаще всего приносят сплошные разочарования. Большинство родителей ни за что в этом, разумеется, не признаются. Полагаю, главным образом потому, что отчасти виноваты в том сами. Но у меня другой случай. Я не считаю, что делала что-то не так. Поверьте, все плохое сыновья переняли от своего отца. Мой супруг совершенно не разбирался во многих вопросах: в финансовых делах, в воспитании детей… — Старуха повернулась к служанке. — Разве можно меня винить за неподобающее поведение, которое только что нам продемонстрировал Сантьяго?
Женщина в форме медсестры медленно кивнула.
— И тем не менее я прошу вас его простить. У моего среднего сына никогда не было чувства меры. Он глуп. Этот дурачок убедил себя в том, что теперь, когда Альваро мертв, он сам будет заправлять делами. Но, простите мою прямоту, эта задача Сантьяго не по плечу. Нам повезло, что у моего старшего сына голова соображала куда лучше. — И маркиза замолчала, не сводя взгляда с писателя.
