Лезет всякая ерунда в голову. Хорошо бы отвоеваться и уехать в Союз, два месяца отдыха. Моей фантазии не хватило, что я буду делать в отпуске, — только рыбалка на Дону, на Хопре, купанье в Медведице, школьные приятели… Рассказывать ничего нельзя — подписка о неразглашении секретов.
Из-за далекого горизонта выглянуло солнце и полоснуло лучом по серебру фюзеляжей. Я посмотрел через иллюминатор. Одна из машин шла рядом и сверкала, как что-то нереальное, неземное. Здесь уже было солнечное утро, а там, внизу под нами, серые скалы. Только через несколько минут достанут их лучи солнца.
Я глядел вперед через плечо штурмана, но там ничего интересного не было, кроме скал и скальных складок. Наконец солнце косыми лучами осветило все внизу. Мы летели на большой высоте, наверное, тысяч восемь, поэтому я не сразу разглядел поднимающееся к вершинам скал какое-то серое облако. Мы шли прямо поперек этого облака.
— Что это, Виктор Иванович? — спросил я Жарова.
— Присмотрись — поймешь! Это же наша цель: танки, бронетранспортеры, пушки. Видишь, растянулась колонна по долине километров на десять. Саудовско-иорданские войска идут на подавление йеменской революции. Наша задача — остановить этот поход. — Голос у него взволнованно дрожал, и я удивился, что он так напыщенно вещает. Было бы понятно, если бы это произносилось перед летчиками, а то порох тратится по внутренней связи. Наверное, нервничает, подбадривает себя. А я был спокоен, может, потому, что война для меня еще ничего конкретного не значила.
Солнце уже поднялось на такую высоту, что его лучи хорошо высветили долину, и стала видна длинная лента военной техники, окутываемая дорожной пылью. Я смог разглядеть и танки, и бронетранспортеры. Дальше созерцать Жаров мне не дал. Он сделал крен влево-вправо, что означало «делай, как я», и, завалившись на правое крыло, пошел на разворот. Мы зашли со стороны солнца и стали вытягиваться в ленточный строй, нацеливаясь на дно долины. Даже с высоты было заметно, что она узкая, зажата крутыми горными скалами — настоящая ловушка, в которой мы и застукали эту боевую технику и тысячи солдат. Деться им здесь некуда: ни свернуть, ни спрятаться. Никто вас сюда не звал, королевские холуи! Сейчас мы вам покажем!
— С такой высоты плохо бомбить, — заметил Жаров. — Как ты думаешь, братишка, не снизиться ли нам? — неизвестно почему спросил меня командир. Он мог все это сделать, не говоря мне ни слова. — Ты не скажешь своему начальству, что я нарушил приказ «Не снижаться»? Могут же сбить…
— Давайте снизимся, — согласился я. — Тут же совсем не важно, где собьют — все равно костей не соберешь и национальность не определишь.
— Молодец! Ну голова у тебя, не то что у некоторых старших по званию. А я даже не подумал об этом. — В его голосе проскользнула откровенная насмешка. — Так ты не возражаешь, чтобы мы снизились тысяч до двух? В случае чего, если нас собьют, скажу, что ты как представитель командования разрешил снижение. — Он уже явно надо мной издевался. Нервничает полковник, нашел себе отдушину для разрядки за мой счет.
— Ссылайтесь! Я даю «добро». Хотите, отдам ваш приказ в эфир. Пусть англичане узнают. Уцелеем — вы спасены. Не уцелеем — какой с меня спрос, — принял я его издевательский тон и ответил ему насмешкой.
— Сопляк! — беззлобно буркнул он и сосредоточился на том, что ему предстояло делать в ближайшие секунды.
Мы пошли на снижение. Стрелка альтиметра поползла по кругу. Боевая колонна стремительно приближалась. Штурман давал какие-то поправки на непонятном мне языке и вдруг что-то крикнул, то ли «Готов!», то ли «Пошел!». Тяжелая машина содрогнулась, ее подбросило, она сильно облегчилась, освободившись от своего многотонного смертоносного груза. Жаров, напрягаясь, потянул штурвал на себя, второй пилот тянул за свой штурвал, и самолет стал задирать нос все сильнее и сильнее, набирая высоту. Меня прижало к переборке, двигатели визгливо ревели, вытаскивая нас на воздушную гору. Наконец меня перестало давить к переборке, мы перестали лезть вверх и пошли на второй заход. Жаров заложил такой вираж, что я смог увидеть злополучную долину. Столбы дыма и огня окутали ее всю. Мы снова легли на старый курс и вошли в пологое пике. Вдруг машина стала содрогаться. Я понял, что командир открыл огонь из пушек, добивая эту банду агрессоров.
— Богдан, включи фотокинопулемет! — крикнул Жаров по связи. — Сейчас уходим! Несколько секунд!
— Уже работает, — ответил Богдан. — Успею отстрелять всю кассету, нечего везти домой чистую пленку.
Мы снова резко поползли в гору. Мимо прошла трасса красных и белых светящихся пуль — и это был весь ответный огонь снизу, из долины.
— Проснулся! — непристойно выругался Жаров. — Теперь уже твоя стрельба что мертвому припарки.
Мы развернулись и, перестроившись в походный строй, парами, как детишки в детском саду, только не держась за руки, пошли обратно. Вся война длилась пять минут. Я даже не успел прочувствовать, что участвовал в боевых действиях, вместе с экипажем наносил мощный удар по врагам йеменской революции.
