Мы потом просмотрели кинопленку, и я ужаснулся. Такое не увидишь даже в кино, где специально создают боевую массовку. Сплошной огонь, дым, разбросанные по долине боевые машины, местами сбитые в бесформенную груду, словно художник-абстракционист нагромоздил все это искореженное железо, следуя своей больной фантазии. Планы были мелкими, и что там творилось с людьми — трудно сказать. А потом динамика движения — это не художественное кино, где можно выхватить из хаоса искусственно искаженное ужасом лицо солдата, офицера, то, что заранее спланировано режиссером и оператором. Здесь, в этом огненном железном скопище, среди рвущихся снарядов и мин, по-настоящему кромсало на кровавые куски солдат и офицеров, хоть и не видно их было на киноленте, снявшей всю жуткую картину вдоль долины, где поработали наши бомбардировщики.
Я сидел возле кресла Жарова, и мне очень хотелось знать, что чувствует в эти минуты профессиональный военный. А собственно, что он должен чувствовать, человек, уже прошедший одну кровавую мясорубку во Вьетнаме. Правильно сказал Богдан, что нам лучше, чем пехотинцам, потому что мы не видим убитых нами людей, хотя точно знаем, что убиваем. А пехотинец — он стреляет и видит, как убивает. Не каждой психике это под силу. Оказывается, трудно принять реалии: в теории все ясно — оказываем военную помощь революции, — а на практике — убиваем и убиваем людей. Если бы знать, кого мы убиваем, тогда все просто. Когда я вижу, что меня хотят убить, я не колеблясь открою огонь — тут защита собственной жизни. А кого убивали мы в долине? Разве мы лишали жизней врагов йеменской революции? Таких же простых феллахов, каких тысячи в Египте, Сирии, Ливане. Какое им дело до йеменской революции? Они пашут землю, сеют рис и хлопок, а подлинные враги йеменской революции сидят во дворцах и на виллах. Их мы не убиваем. Выходит, не туда мы бомбы кидали. Такой бы рейд на Эр-Рияд, и по королевскому дворцу короля Сауда нанести массированный удар. Интересно, что об этом думает Жаров, подмывало меня спросить полковника, и я чуть было не задал ему вопрос, но вовремя спохватился: мой вопрос прозвучал бы в наушниках у всех членов экипажа. Заткнись, философ!
Из этих невеселых размышлений меня вывел встревоженный голос стрелка из хвостового гнезда. Васек Рубинский выкрикнул:
— Командир, «спитфайер» заходит в хвост! Идет со стороны солнца!
— Ничего, Васек, он ведь тоже на работе. Не паникуй! Пусть покочевряжится, — спокойно ответил Жаров.
Еще через пять-шесть секунд.
— Уже пристроился, — сообщил Рубинский. — Пальнет — и наших нету! — В его голосе чувствовалась усиливающаяся тревога.
— А ты думал, мы к теще на блины летали? — взорвался Жаров. — Никакой паники! И смотри не нажми на гашетку! Пока мы не стреляем, у нас есть шанс долететь. Толя, всем в открытый эфир: «На провокации не отвечать! Египет с Англией не воюет!» Передай на командный: нас преследуют два «спитфайера».
— Всем экипажам египетских ВВС! На провокации истребителей Великобритании не отвечать! — Тут же я переключился на волну командного пункта и запросил инструкции.
В ответ было долгое молчание. Уже английские истребители стремительно прошли у нас над головой. Последний сделал настоящую «свечку», обдав наш самолет горячей струей из реактивного сопла. Удар раскаленного воздуха тряхнул машину, мы «провалились», наверное, метров на сто, потом снова стали выравниваться. Жаров проворчал ругательство. Командный пункт отключился: выкручивайтесь сами.
— Командир, опять гады вышли нам в хвост. Как хорошо идут! И близко! Я бы одной очередью мог…
— Если примем бой и собьем хоть один истребитель, они поднимут целый полк в Адене и расстреляют всю нашу эскадрилью. Дискуссия окончена! Ты понял, Васек?
Истребитель прошел рядом с нашей машиной, на какой-то миг даже был виден английский летчик. Он поднял к стеклу фонаря трафарет, на котором четко виднелись перекрещенные серп и молот, а рядом ухмыляющаяся рожа пилота.
— Командир, — сказал я спокойно, — он показал нам серп и молот. Что это означает? — прикинулся дурачком, думая, что Жаров, занятый ведением самолета, не заметил «приветствия» британца.
— Это означает серп и молот, — ответил Жаров. — К сожалению, у нас нет с собой портрета английской королевы.
Потом в воздухе появились еще шесть боевых самолетов. Они заходили на нашу группу с разных сторон, имитировали атаки с хвоста, сверху, проносились прямо перед флагманской машиной. Однажды настолько близко скользнуло брюхо «спитфайера», что я, будто на своем «опеле», надавил ногой на пол, пытаясь притормозить бомбардировщик.
— Послушай, о чем они переговариваются, — поинтересовался Жаров.
Я поискал волну, на которой англичане держали связь, и сразу услышал похвалу в наш адрес: «Эти ребята неплохо держатся! Я бы уже залепил очередь, если бы мне так мотали нервы». — «Русские всегда отличались крепкими нервами. Никогда не знаешь, что у них на уме. Кончаем цирк! Пошли на базу!» И самолеты так же стремительно исчезли, как и появились.
Я перевел Жарову, о чем говорили пилоты, и удивленно добавил:
