Не медля ни секунды, я завел двигатель и чисто автоматически оглянулся, перед тем как дать полный газ. Несмотря на ранний час, здесь было людно и масса машин, поэтому заметить что-либо подозрительное не представляло возможности. Резко набрав скорость, машина нырнула в узкую улочку старого города. Тут я оглянулся. Если у меня был кто-то на хвосте, обязательно сунутся сюда за мной, и притом должны сделать это поспешно, иначе в конце улочки я выскочу на магистраль, где движение поглотит мою машину. То, что эта улочка выведет меня на магистраль, я знал еще в Москве. Этой информацией меня снабдил Шеин, показав дополнительную схему Брюсселя. Перед выездом на магистраль я остановился. Позади было чисто, если не считать старого гэдээровского «трабанда», который рулил в мою сторону. На таком драндулете за шпионами не следят, это то же самое, если на старом «Москвиче» вести наблюдение за иностранным агентом, едущим на «шевроле» или «мерседесе». У меня появилась уверенность, что я не попал в поле зрения ни бельгийской, ни натовской контрразведок.
В бардачке лежали десятизарядный «магнум», набитый патронами с девятимиллиметровыми пулями, две запасные обоймы и бумажник. Внутри него фотографии двух детишек, очевидно, моих, нажитых в Канаде, и миловидной женщины в очках. На обороте стояла надпись: «Твоя Салли». Из загранпаспорта, на котором красовалась моя фотография, я узнал, что живу в Альберте и имя мое Жюль Бланшар. Тут была досадная недоработка: франкоязычная Альберта и французское имя, а французский у меня посредственный. Видно, легенда была для другого человека, да не вышло. В случае чего придется импровизировать на ходу. В бумажнике, кроме франков и долларов, лежала еще кредитная карточка, водительская лицензия и другие необходимые порядочному гражданину западной страны документы. С этой минуты исчез Анатолий Головин, гражданин СССР, и если мне доведется умереть, это будет не моя смерть. Никто никогда об этом не узнает.
Пропустив «трабанд», за рулем которого сидела немолодая женщина, а внутри все было заставлено ящиками с зеленью, я легко встроился в негустой поток машин. Затем проехал по набережной канала Виллебрюк и выехал к реке Сене. По меркам России, до Франции было рукой подать, и вскоре я уже шел позади автобуса, набитого туристами, держащего путь во Францию. На таможне — чистейшая формальность. Но овчарка на поводке у пограничника серьезно делала свое дело: она понюхала в салоне, мои руки, обошла вокруг машины и спокойно села рядом с пограничником. Он возвратил мне паспорт, пожелав счастливого путешествия.
Французский пограничник показал, чтобы я проезжал, не задерживая движение, — наверное, с бельгийского погранпоста сообщили о моей благонадежности. Утренние часы все больше и больше нагружали дороги транспортом, и весь он устремлялся к Парижу. Я не ел с тех пор, как нас покормили в самолете, но голода не испытывал. Сказывалось острое напряжение, а впереди еще неизвестность. Рядом на сиденье я заметил пакет. Занятый окружающим, я не сразу обратил на него внимание. Там оказался гамбургер и банка кока-колы. Обо мне проявили человеческую заботу, — спасибо, неизвестный мой помощник.
Я свернул на магистраль, и она вывела меня к Триумфальной арке, потом неторопливо прокатился близ Эйфелевой башни, регистрируя все это чисто автоматически. Я ведь не был туристом, для которого и башня, и арка — ценности познания. Они-то побывают и на Елисейских полях, зачарованно полюбуются собором Парижской Богоматери, потому что знают о нем с юношеских лет по роману Виктора Гюго. Им увлекательно расскажут и про Бастилию. Для меня этого не существовало. Вот магазин Армани, где на витрине выставлена женская одежда, для меня важнее дворца Бурбонов. Еще немного — и я буду у цели.
До встречи с Барковым оставалось добрых три часа. Самое время протоптать тропу к бистро и вокруг него, как бы положить волосяную петлю на песке вокруг того места, где ложишься спать. Ни одна змея не в состоянии переползти через волосяной шнур. Моим же шнуром должен стать бордюр. Переступив через него, будет заметна суета.
Мои приготовления заняли почти два часа. Самым трудным оказалось найти собаку, небольшого шустрого шпица, который должен прикрывать меня от глаз, оглядывающих всех с подозрением. А что эти глаза здесь были, сомнений не вызывало. В дальнем углу открытой веранды бистро устроились мужчина и женщина, он — лицом к выходу. Пока я сидел в машине и смотрел в бинокль на веранду — а это заняло не менее пятнадцати минут, — мужчина что-то пил и не спускал глаз с входа. Женщина просто сидела, подперев ладонью голову. Лица ее не было видно, но я в нем и не нуждался. Она была своего рода шпицем для мужчины. Больше пока никто себя не обнаружил.
