Конечно, Верка сразу развесила уши — давай скорей лапшу! Я пододвинул ей стул, налил в Галкин стакан бренди и себя не забыл. Мы чокнулись.
— Я хочу выпить за такую прекрасную девушку, настоящую русскую красавицу. Жаль, что у тебя нет косы. Повезет же кому-то в жизни, если ты полюбишь! Я пью за то, чтобы твоя красота доставляла нам эстетическое удовольствие. Чтобы, взглянув на тебя утром, мы весь день были в прекрасном настроении.
Верунчик покраснела, видно, хорошо ее вымазал елеем, хотя, наверно, знала сама, что не красавица. Да и ноги у нее подкачали: во-первых, росли не из-под мышек, а во-вторых, были «музыкальными» — напоминали собой ножки рояля.
— Толик, а ты бесстыжий подхалим и трепло! — возразила она, явно довольная комплиментом.
Мы выпили, я наговорил ей всякой чепухи про чудесные руки и, осмелев, про ее великолепные груди, к которым мне бы очень хотелось приложиться губами. Верка раскраснелась и с улыбкой легонько шлепнула меня по щеке.
— А где твоя пассия? — спросила она, оглядываясь.
— Пассия ку-ку, — ответил я и указал на дверь спальни. — Она нажралась быстрее, чем у нее возникли какие-то желания. Не люблю пьяных девушек. Если выпивши — да, а пьяных — нет!
Мы допили бутылку, начали еще одну, и я решил, что уже настало время нам с Верой целоваться. Я выдал ей дифирамб про ее губы и сказал, что умру, если она не позволит мне их поцеловать.
Конечно, Вера позволила мне все, все, все. Видать, с Бушагиным у них что-то не склеилось, и она пришла домой удрученной. Но тут ей дико повезло: подруга напилась и в наличии оказался мужик, да еще какой! До баб особенно охоч!
В половых сношениях она была первоклашка и признавала только рабоче-крестьянскую обстановку: чтобы в комнате был погашен свет, чтобы она лежала на спине, а я сверху на ее телесах. Да еще, в придачу ко всему, я старался сам, она мне даже не помогала. Когда она удовлетворилась, я и не заметил. Хотел было изменить позицию, чтобы она для разнообразия постояла на коленях, но эта корова, хоть и пьяная была, оскорбилась до ужаса и сказала с возмущением, что не предполагала во мне пошлого развратника и извращенца. Не знаю, кем бы она меня еще обозвала, предложи я ей что-нибудь у меня поцеловать.
Вот тут уж и начинаешь думать, а кто же лучше в постели: Галка, которая перепробовала, наверное, всех, с кем хотела и как хотела. Или эта корова, которая думает, что, позволив мне поупражняться в рабоче-крестьянской манере, осталась чуть ли не целомудренной. Чтобы знать, надо сравнить.
Через пару минут после нашего, извините за выражение, факанья, Верунчик удовлетворенно засопела, видно, уже встретилась с Морфеем.
Мне очень не хотелось уходить вот так, непонятно как, и я пошел к Галке. Она спала, тихо посапывая, приоткрыв свои нежные губы. Но стоило мне только провести рукой по ее грудям, спуститься до лобка и погладить, как она, не открывая глаз, прошептала:
— Толечка, я очень тебя хочу! Я вся трепещу от желания! Сделай так, чтобы нам было приятно обоим.
Сколько в ту ночь продолжалась наша любовь, сказать трудно, да и время было для нас не обязательно. И все, что я делал, я твердо знал, что не ради карьеры, а собственного удовольствия для.
Измученные и ослабевшие, мы лежали рядом, Галка положила свою головку ко мне на плечо и тихо, почти шепотом спросила:
— Я тебе подхожу?
Я повернулся к ней и поцеловал ее мягкие губы.
— Или Верка лучше?
Вот это она мне отвесила, разведчик чертов! Баба тебя провела как младенца. Она притворялась с той минуты, как пришла Вера, и, наверное, подглядывала за мной, как я извивался перед толстушкой, но не мешала нам. Знала, на что способна подруга, а точнее, что она ни на что не способна в постели, и дала возможность мне в этом убедиться. Да, но я мог после Веры уйти и тогда было бы все потеряно. Куда бы я делся? После Верунчика хочешь не хочешь, а пойдешь к Галке — слишком сильным было желание, и оно осталось неудовлетворенным.
— Забудь! Верки нет и не будет! Если хочешь, чтобы у нас все было хорошо, забудь и про карьеру. До тех пор, пока мне с тобой хорошо, мы будем вместе.
— Я все поняла. — Она поцеловала меня долгим поцелуем и даже прикусила мне губу. — Чтобы ты меня помнил!
Домой я пришел около двух ночи. С улицы увидел, на кухне горит свет.
«Шеф ждет меня», — подумал я уверенно. И действительно, Визгун расположился на кухне, пил кофе, прикончил полбутылки коньяка, что стоял у меня в холодильнике. Накурил он, как в общественном сортире в театре. Окурков в пепельнице я не считал, но их было штук пятнадцать — видно, давно он меня ждет.
— Завтра вылови своего рыжего англичанина. Так как вы через два дня расстаетесь, я подключу к тебе Бушагина, передашь ему и подумай, как это поестественней сделать. Можешь предложить вариант?
— Чтобы он был обязательно с девушкой, притом интересной, — с ходу я начал выдавать вариант. — Я заметил, что Гордон посматривает на них. Ее легенда: американка польского происхождения, туристка. Пусть крутятся у пирамид, приглядятся к рыжему. Он нас заинтересовал?
