— Я бы смог поправить свое положение, мой молодой друг! — неожиданно откровенно признался он, что несвойственно англичанам. Как правило, они молчат о своих трудностях. Я вспомнил уроки Киры в Москве по быту и особенностям в Штатах. Тогда же она мне сказала, что американцы, как и англичане, не любят в разговоре упоминать слово «проблема». Для русских это сплошь и рядом: «У меня проблемы!», «Я решаю проблему!», «Полная голова проблем!» и так далее — проблемы так и прут из нашего народа. Англичане считают, что если у человека проблемы, то он неудачник. Проблемы, как инфекция. Лучше не общаться с человеком, у которого полно проблем. Американец и англичанин скажут: «У меня есть возможности, которые мне предстоит реализовать», «Это мои нереализованные возможности» — и в таком духе различные варианты. А тут вдруг Голденбридж раскрылся передо мной. Или действительно бывает тяжело носить свои мысли о трудном положении, и даже англичанам иногда хочется с кем-нибудь поделиться. Я видел, как после сказанного Гордоном у него задвигались желваки на скулах. Наверное, ему стоило каких-то моральных сил, чтобы признаться. Для меня же откровенность англичанина облегчила задачу.
— Ты продаешь двигатели?
— Да, был бы покупатель! Охотно! Я и моя фирма будем благодарны тому, кто обеспечит нам сбыт.
— Если я получу комиссионные, то помогу тебе сбыть для начала пару двигателей. Для начала. Бизнес есть бизнес — в этом и кроется мой интерес.
Я старательно занялся хамамой — голубем, приготовленным наподобие нашего цыпленка-табака, с приправами и овощами, и с аппетитом захрустел голубиными косточками. Англичанин посмотрел на меня, но я не оторвался от еды.
— Сэр! Вы пошутили? — сказал он мне «вы».
— Отчего же? Там, где пахнет деньгами, — я не шучу. Я блюду свой финансовой интерес. Ты свой! Мы оба заинтересованы в этом деле.
— Куда пойдут двигатели? Если за «железный занавес» — это исключено.
— В Южную Африку. Правда, там действует торгово-экономическое эмбарго.
— Южная Африка подходит. Эмбарго меня не волнует, я смогу доставить двигатели. Сначала переброшу их в Сингапур.
— Тебя не удивило, как оперативно я подготовил этот вопрос?
— Нисколько. О двигателях мы говорили еще в Александрии, при нашей случайной, но счастливой встрече. У тебя было достаточно времени, — продемонстрировал он мне свою проницательность.
— Я нашел человека здесь. До моей поездки в Александрию мы обменялись мнениями по ряду деловых вопросов. Вот тогда он и высказал идею приобрести пару авиационных двигателей. А после беседы с тобой я подумал, что можно прилично заработать, если по-умному взяться за дело.
— Хорошо! Давай твоего человека.
Готов рыжий: сначала двигатели пойдут в Сингапур, а потом наш человек предложит ему поставить то, что он захочет, в Советский Союз. Это будет видно — дело не мое. Сейчас появится Бушейган с очаровательной, как считает Визгун, полячкой, а я улетучусь.
Он, конечно, удивится, увидев меня, потому что мы уже попрощались. Но дело есть дело. Хорошо, что я остался.
Они вошли в ночной бар — полячка впереди, Алекс немного приотстав. Дама в светлом сарафане, предельно открывавшем ее смуглое от загара тело, с длинными подкрашенными волосами, перевязанными голубой лентой, производила неотразимое впечатление. Смотреть на Бушейгана не было никакой охоты, хотя он и был как джентльмен одет в прекрасный темно-синий в полоску костюм, с прилизанными, напомаженными волосами.
— О-ля-ля! — воскликнул он, изобразив на лице удивление. — Урхо! Я думал, что ты уже в Австрии.
Он подвел голубоглазую, очаровательную спутницу к нашему столику и слегка склонил голову в знак приветствия.
— Кристина, это один из порядочных, что сейчас в нашем мире редкость, людей, которого я тебе с удовольствием представляю.
У англичанина глаза полезли на лоб, он глядел на девушку как зачарованный. Видно, я его точно раскусил, когда предложил, чтобы Бушейган пришел в клуб с девушкой, которая облегчала бы нам контакт с англичанином.
— Алекс, перед тобой известный бизнесмен с туманного Альбиона — мистер Голденбридж Гордон, — представил я англичанина.
Дальше все пошло как по накатанной дорожке. Уже через полчаса я решил испариться. Но уходить по-английски мне не хотелось, я должен пожать руку Гордону, а он с Кристиной не расстается и танцует все танцы подряд. Я сказал Бушейгану, что мне пора, и он сделал знак полячке. Они подошли к столику, и я тепло попрощался с ними, сославшись на завтрашний отъезд, и покинул их компанию. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
При выходе из ночного бара я увидел у стойки на высоком стуле Визгуна. Он едва заметно кивнул мне на прощание и отвернулся, что именно и означало: мавр может уходить.
