Васька Дурмашина вышел из больницы в самый разгар ревизии на базе. Возвращение его в Заготконтору прошло как-то тихо, незаметно. Внешне Васька сильно изменился. Вместо губастой, кирпичного цвета, морды была теперь у него бледная плоская физиономия с серовато-желтыми пятнами под глазами. Пострижен Васька был под «полубокс», оголенные от длинных косм уши его стояли торчком. Но самым новым и непривычным в обличье Дурмашины было то, что исчезли с его ног неизменные резиновые сапоги с мушкетерскими отворотами, которые всегда придавали ему вид человека, уверенно стоящего на земле. Сейчас на ногах его чернели старомодные полуботинки на резиновой подошве. Над ними полоскались серые хлопчатобумажные штаны. И пиджак на Ваське был необычный, сшитый из больничного байкового одеяла.
Стараясь ни с кем не встречаться, Дурмашина прошмыгнул в конторку, постучался в дверь заведующего.
Лука Петрович встретил Ваську хмурым взглядом.
— Здорово, Лука Петрович, — прогудел Дурмашина, — вот, пришел я…
— Вижу, что пришел. Чего надо?
Дурмашина помялся нерешительно, проговорил:
— Расчет думаю взять у вас, Лука Петрович. В автохозяйство на курсы пойтить.
— Расчет! — фыркнул заведующий. — Давно рассчитан ты, орел-голубь. Заплати долги и катись на все четыре стороны.
— Как же так, Лука Петрович? — обиделся Васька. — Я на работе пострадал, а меня и уволили. Не по закону это. Я жаловаться буду.
— Жаловаться?! — заведующий с искренним изумлением уставился на Дурмашину. — Ты — жаловаться?
— Я, — неуверенно подтвердил Васька.
— Так ты, орел-голубь, на работе пьян был, когда пузо твое лопнуло. На тебя в больнице экспертиза составлена. — Голуба смотрел на Дурмашину насмешливо.
От непривычного жутковатого слова «экспертиза» Ваське стало не по себе, но вида он не подал.
— Почему я сломался, Лука Петрович, не знаешь? — Дурмашина придал своему голосу многозначительную таинственность. — Куда ремень-то наш новый от транспортера девался? Не на лимонадный завод уплыл?
— Вот оно что… — заведующий откинулся на спинку стула и посмотрел на Дурмашину так, будто видел его впервые. — Значит, ты про ремень Антонычу капнул?
Васька тут же пожалел, что сболтнул про ремень, и понял, что терять ему теперь нечего.
— А хоть бы и я, Лука Петрович, — проговорил он с вызовом.
Заведующий вдруг преобразился: подобрел, размяк, распластался на столе руками. Проговорил скорбно:
— Эх, Васька, Васька! За мою-то любовь, доверие… От кого-кого, а от тебя не ожидал! Да ты садись, Василий!
— Ничего, постою, — Дурмашина не сводил настороженного взгляда с лица заведующего.
Лука Петрович сдвинул бумаги на край стола, повернулся на стуле, открыл железную дверцу сейфа.
— Я все… Завязал! Альтернативу не употребляю! — поспешно проговорил Васька, увидев в руках Голубы бутылку.
— Я тебя разве угощаю? — удивился заведующий.
— Это я так… к слову, — Васька смутился.
— Садись! — уже строго приказал Голуба.
Васька присел на край стула, отвел взгляд от бутылки в сторону.
— Эх, Васька, Васька, орел-голубь! Тебе ли на меня обижаться, — душевно проговорил заведующий и хлопнул Дурмашину по плечу ладонью. — Я ли тебе добра не делал? От бумаг разных спасал, от долгов, от тюрьмы. Возьмем прописку хотя бы. Прописал я тебя у себя?
— Прописал, — согласился Васька.
— Получил я с тебя хоть рубль за это?
— Откуда…
— А сколько должен ты мне, Василий?
— Почем я знаю…
— То-то, орел-голубь! А мне туго пришлось, так ты на меня груз рушишь.
Васька виновато понурил голову.
Заведующий налил в стакан водки, выпил, сочно крякнул.
Кадык на Васькиной шее дернулся, уши шевельнулись.
— Может, глонешь? — спросил заведующий.
— Не… — промычал Васька. — Завязал железно.
— Одобряю, — Голуба хрустнул маринованным огурчиком и мельком взглянул на часы. — Теперь тебе с этой «святой водичкой» осторожным быть надо.
— Это почему? — нахохлился Васька.
— Как почему? Здоровьишко-то небось не то, орел-голубь?
— Здоровьишко при мне, — буркнул Дурмашина.
Заведующий усмехнулся, подмигнул понимающе:
— И курсы одобряю. Там ящики таскать не надо. Сиди себе в классе, нагуливай жир.
Васька от намеков заведующего на свое здоровье расстроился и разволновался всерьез. Да он и сейчас на вагоне устоит, а уж «волка» любого зашустрит. Рано еще списывать его, Дурмашину, во вторсырье. Еще увидят некоторые, заткнутся…
Заведующий вновь взял в руки бутылку.
Лоб Дурмашины перекрестили две черные вздувшиеся жилы.
Горлышко бутылки звякнуло о стакан.
— А может, глонешь граммчиков пятьдесят? Не повредят пятьдесят-то? — Голуба смотрел на Ваську насмешливо.
— Не… — Васька покрутил головой. Глаза его потускнели, подернулись дымкой. — Не…
— Один глоток не можешь, что ли? — Голуба уже не улыбался, смотрел в лицо Дурмашины острым ледяным взглядом. — За встречу?
— Не… — мычал Васька, и на подстриженных висках его синели жилы.
— «Экстра»!!
Лицо Дурмашины дернулось, перекосилось. Губы скривились в мучительной улыбке:
— Ну ежели «Экстры», — прохрипел он.
— Вот, орел-голубь, и вся твоя альтернатива! — проговорил заведующий, когда Дурмашина опорожнил стакан.
Васька молчал. Бледное лицо его и уши быстро розовели.
