— Грузчики свое правильно получали. А «волки» Луке Петровичу слово поперек сказать не могли. Чуть што — сразу милицейскую машину из вытрезвителя вызывает. Васька Дурмашина прямо на ту машину с двенадцатого ряда сколь разов рушился. И хоть бы што ему, ель зеленая!
— А вы почему молчали? Тоже боитесь машины из вытрезвителя?
— Я на работе непьющий, — дед Саша слегка обиделся. — Я инвалид, у меня вторая группа. Голова на войне проломленная и контужен. Я Луке Петровичу только слово скажи — сразу вон со склада. Ты, говорит, инвалид второй группы, тебе работать законом не положено. Отдыхай, говорит, у тебя пенсия. Поживи-кось сам на мою пенсию. У меня дома вон — старуха парализованная лежит. Второй год не живет, не помирает. А я от работы на воздухе здоровею только. Мне труд на пользу идет. Иван Александрович мне путевку в санаторию обещал выхлопотать. А бухгалтерша старшая Анна Никифоровна, которую вместе с Лукой Петровичем посадили, говорит мне: «Мы тебе, дед Саша, путевку в санаторию давать не имеем права, потому как ты работаешь у нас в Заготконторе незаконно. Мы тебе лучше грамоту дадим».
— Дали грамоту? — спросил без улыбки Илья Терентьевич.
— А на кой мне грамота? Мне и санатория не нужна, я хотел туды Алену отправить подлечиться, покуда она была не парализованная.
Дед Саша обходил с директором Заготконторы тарный склад вдоль ветхого дощатого забора, давал пояснения о своем хозяйстве, не забывал ввернуть словечко и о трудовых своих заслугах.
— Эвон дыра какая была в заборе. Через нее железнодорожники зимой тару воровали.
— Зачем железнодорожникам тара?
— Пути в мороз ремонтируют, мерзнут. А ящики, как порох, сухие. Ну и жгут на кострах. А того не понимают, что картофельный ящик по рубь десять копеек идет, капустная клетка по восемьдесят копеек штука, яблочный по семьдесят пять копеек. Сколь раз я в конторе начальству про дыру говорил, чтобы досок или горбыля выписали для заделки. Никто хвостом не шевельнул, ель зеленая! Сам досок насобирал в зерновых вагонах, заделал дыру.
— Не воруют теперь?
— Воруют. Но я слежу. И ворота я на петли навесил. После работы ворота пломбирую. Спасибо Ваське Дурмашине — пломбов полведра откуда-то припер.
К концу обхода склада дед Саша решил, что теперь Илья Терентьевич имеет более-менее полное представление о тарном хозяйстве, и начал прощупывать отношение нового начальства лично к себе, деду Саше.
— Я ведь, Илья Терентьевич, три рубля в день за работу получаю, а остальные все на складе пенсионеры по два рубля семьдесят копеек, — начал дед Саша с самого щекотливого вопроса. — Потому как я за старшого здеся и без побегов работаю восемь лет и три месяца. Как ваши указания теперича будут?
— Работайте как работали, дед Саша. Следите за порядком. Склад мы расширим до оврага, займемся этим, как только работы на базе поубавится.
— Мне оклад снизят теперича али как? — продолжал уточнять детали дед Саша.
— Думаю, что не снизят.
— Рейки ломаные, для дела негодные, можно мне домой уносить? От прежнего директора Ивана Александровича имел такое разрешение.
— Зачем вам рейки?
— Плиту топить. Эвон сколь здесь добра пропадает. На всю зиму топить хватит. Раньше у моего домика сарай был и туалет на улице. Теперича домов кирпичных впритык понастроили, сарай снесли и туалет. Обещали квартиру отдельную однокомнатную с ванной дать к прошлой еще зиме, и не дали. Ходил в жилотдел к Анатолию Кузьмичу. Говорю ему: квартиру не даете, зачем сарай снесли? Где мне теперича дровы хранить? Все вокруг траншеями изрыли, к крыльцу не подступиться. А он морщится, как от горькой, отвечает: «Отстань, дед, не зуди. Голова без твоего нытья пухнет». Почему, спрашиваю, не даете квартиру, ведь обещали? А он говорит: «Нам специалистов поселять негде». Специалисты, говорю ему, молодые, а мы с Аленой старые. Нам жить-то осталось с гулькин нос. Помрем скоро — квартира опять же вам останется. Тогда и поселяйте молодых. Так и не дали квартиру. Ждут, наверное, чтобы Алена померла, тогда меня одного куды-нибудь на подселение определят.
— Детей у вас нет?
— Нет детей, — дед Саша насупился. — Никиту на фронте убили, в сорок пятом уже похоронку прислали. Колька Максименков, что ноне шофером в горторге работает, с Никитой в одном полку воевал. Сказывал, Никита на мериканской легковой машине полковника возил, который танками командовал. Тот полковник на всю армию был известный. Герой! Он в танк никогда не садился, все на легковой машине. И когда наступают — впереди всех на легковой! Пушки по танкам стреляют, по машине — кому надобно. И хоть бы што им было с Никитой, ель зеленая! Когда Прагу ослободили, молодуха одна ихняя пригласила полковника того в гости в деревню. Полковник, Колька сказывал, страсть какой охочий был до баб. Повез их Никита в деревню, и прямо на дороге на мину напоролись. Всех троих насмерть поубивало. Дочку, Ольгу, после войны уже в сорок седьмом на стройке задавило насмерть. Дома разбомбленные разбирали, ну и обрушилась стена.
— Сами-то воевали, дед Саша?
