— Хорошо, я схожу, — равнодушно проговорил Витька и поднялся из-за стола. — Мама, я хочу спать.
— Что это с ним, — шепотом спросила Анна Михайловна, едва лишь за сыном прикрылась дверь, — я его таким никогда не видела?
— Не обращай внимания, — успокоил жену Анатолий Ипполитович, — я знаю… Мальчишечьи переживания, у кого их не было. Все скоро пройдет, все образуется.
Ночью Анатолий Ипполитович не мог уснуть. Ворочался на кровати, отодвигаясь от жаркого бока похрапывающей Анны Михайловны, прислушивался к шорохам в Витькиной комнате, вздыхал. Всего несколько метров да прикрытая застекленная дверь разделяли их сейчас, но как далеко уже были они друг от друга. Порвалась душевная связь, которую устанавливал он с сыном с люлечного его периода, лопнула, как мыльный пузырь. Вот и остался он совсем один. Завтра смету на ремонт детского сада закончить надо, билеты на самолет заказать… Стоит ли вообще тащиться на юг? Все равно с Витькой ничего не поправишь, это навсегда. Как говорят на Востоке: разбитый сосуд не склеишь. А если и удастся склеить, трещина все равно останется. И главное, ничего уже нельзя поправить, восстановить… Хотя нет, можно еще попробовать. Подняться сейчас и пойти к сыну в комнату, поговорить с ним как на духу. Все о себе рассказать. Как с самого детства не мог побороть в своем характере проклятую, ненавистную робость, которая до сего времени идет с ним бок о бок и отравляет жизнь. Отравляет с того самого момента, когда не смог он прыгнуть с трехметровой вышки головой вниз. Все мальчишки прыгали, а он нет. Знал, что падать не больно, что не утонет — кругом люди, вытащат. Но так и не смог перешагнуть какую-то невидимую грань, от которой его отделяло одно мгновение решимости. С тех пор так и пошло. Многое потом не мог он в жизни. Не мог замолвить слово за товарища, хотя необходимо было замолвить, не мог поднять руку «за» и «против», хотя надо было поднять. Не мог набраться решимости даже тогда, когда это ему ничем не грозило. Правда, в последнее время Анатолию Ипполитовичу стало казаться, что он освободился от многих своих слабостей, в том числе от ненавистной робости, окреп духовно; что те качества характера, которые он изо дня в день старался привить сыну, свойственны уже и ему самому. Но вот ему, походя, на глазах у сына, плюют в лицо пивной пеной, и он вновь возвращается к той незримой черте, которую никогда не мог преодолеть.
Анатолий Ипполитович тихо застонал и зарылся лицом в подушку. Все, все рассказать Витьке! Пускай сын презирает его, пускай как хочет, только бы не стояла между ними эта ледяная стена отчуждения. Необходимо пойти к сыну и разрушить стену, а там будь что будет. Но Анатолий Ипполитович нашел мужество скептически усмехнуться на самого себя. Знал — к Витьке он не пойдет и ничего сыну не скажет, — и эту черту ему не перешагнуть.
В комнате Витьки скрипнула дверь. Анатолий Ипполитович приподнял голову и явственно уловил звуки мягких, крадущихся шагов. Он поспешно откинулся на подушку и прикрыл глаза.
— Папа! А папа! — прошептал голос сына.
— Чего тебе? — спросил Анатолий Ипполитович, сонно щурясь и тоном вроде бы недовольным.
— Папа, выйди на кухню. Пожалуйста! Мне с тобой надо поговорить. Мне необходимо поговорить с тобой, папа!
У Анатолия Ипполитовича заспешило, забилось сердце. Стараясь не разбудить Анну Михайловну, он тяжело поднялся с кровати, поймал пальцами ног шлепанцы и последовал за сыном на кухню. С каждым шагом волнение его нарастало, и, когда оказались они с сыном на кухне под неярким светом плафона, Анатолий Ипполитович вконец оробел. Он смотрел в бледное, осунувшееся лицо сына и молчал. У Витьки были отчаянные глаза, он требовательно и в то же время беспомощно взирал на отца, силился что-то сказать и не мог начать. Анатолий Ипполитович не сомневался уже, что сейчас между ними многое решится, Витька выскажет ему все.
Анатолий Ипполитович вдруг почувствовал себя свободнее, увереннее. «Что ж, так будет лучше», — решил он и, поборов волнение, ровным голосом поинтересовался:
— Что случилось, Витя? Почему такая спешка среди ночи?
— Папа, я так больше не могу…
— Что ты не можешь?
— Ты знаешь, папа, не притворяйся. Не делай вид, будто ничего не произошло. Я все вижу и понимаю. Ты ничего не сказал мне, ничего не рассказал маме, ты презираешь меня!
— Я — тебя? — неуверенно переспросил Анатолий Ипполитович.
— Сегодня там… Я растерялся, я струсил, папа! Да, да, струсил, не перебивай меня! Я не заступился за тебя, позволил этому негодяю тебя оскорбить. Не могу понять, как это все произошло, почему я струсил?
— Витька, Витька… — пробормотал Анатолий Ипполитович морщась.
— Но этого больше не будет никогда. Никогда, папа! Поверь мне, я даю тебе слово. Теперь я знаю, я понял… Прости меня, папа, прости! — Витька заплакал.
Анатолий Ипполитович слушал сына, смотрел в его заплаканные глаза и долго не мог прийти в себя, очнуться от неожиданности.
