Конечно, это были далеко не первые такие посиделки, которые я видел. Обычно на них физики и всякие математики с химиками упражнялись в остроумии и подначках. В споре они нередко доходили до площадной ругани и проклятий в сторону оппонентов, но быстро остывали.
Хоть и выглядели сборища порой как балаган или заседание польского сейма времен феодальной вольницы, но там фонтаном била созидательная энергия интеллектуального поиска и молодости. Большинство выступающих не так давно со студенческой скамьи. Самый продуктивный возраст для точных наук — это где-то лет до тридцати пяти, когда рождаются великие идеи. У более умудренных годами и сединами товарищей они все больше обтачиваются и полируются.
Меня эта беззаботная атмосфера невольно затягивала, так что приходилось одергивать себя, напоминать, кто я такой и на что заточен. И заставлять себя присматриваться к окружающим с вечной чекистской подозрительностью. Потому что у них работа — фонтанировать новыми идеями. А моя — стоять на страже государственных интересов и подозревать, подозревать, подозревать.
Сегодня тема диспута занимательная — может ли Мировой океан стать ядерной бомбой. Еще несколько лет назад Нильсом Бором была выдвинута идея, что мощный атомный взрыв может поджечь океан, вызвав цепную реакцию синтеза находящихся в воде дейтерия и трития. Тогда все воды океана станут начинкой гигантской термоядерной бомбы. Результат — в лучшем случае планета обуглится, с нее сдует атмосферу. Но есть шанс, что она просто развалится на мелкие осколки.
Видимо, тема поднималась не первый раз. И спор разразился яростный. Дерганый доктор наук со стуком мелка о грифель доски выдавал с огромной скоростью формулы, причитая:
— При достижении вот этого уровня энергии взрыва температура и давление будут достаточными для начала цепной реакции! Взрыв неизбежен!
— У вас половина производных произвольные. Вам бы маляром работать. Те тоже любят красить мелом доски и брать с потолка непроверенные данные, — доносилось из зала.
— Это наиболее вероятный диапазон! — бесился доктор наук.
— Для кого вероятный?
Диспут превращался привычно в базар, с криками, обвинениями и даже торговлей — я это допущу, но вы признайте то.
— Товарищи, поспокойнее, — пытался урезонивать спорщиков академик.
Но те вошли в такой раж, что не обращали внимания даже на своего руководителя, который в других условиях был авторитетом глобальным, несомненным, непререкаемым. Это ситуация, схожая с той, что собака может цапнуть даже хозяина, если он отважится забрать у нее кусок мяса.
Энтузиазм ученых — это такое заразительное чувство, схожее со щенячьим восторгом, когда весь мир искрится беззаботностью, радостью, и при этом очень хочется кого-то укусить. Можно только позавидовать умникам. Так их сознание устроено — для них все в мире абстракция, поэтому они спокойно просчитывают последствия. А мне все видятся сожженные детские куклы, уничтоженные города. Да, видел я разбомбленные города и вырезанные деревни. Но там можно было спастись. От ядерного оружия спасения нет…
Под конец все стороны выдохлись. Решили, что выводы делать еще рано. Не хватает ни экспериментальных данных, ни должной теоретической обоснованности. Но все же надлежит учитывать такую страшную возможность.
В уже более спокойной обстановке диспут вильнул в сторону оценки последствий всего этого.
— Потому к нам и не прилетают марсиане и прочие инопланетяне. Просто однажды они овладевают атомной энергией. И после этого планета разлетается на куски, превращаясь в пояс астероидов, — подал голос докладчик.
— А ведь тоже гипотеза, — благосклонно кивнул академик. — Один пояс астероидов у нас в Солнечной системе уже есть.
— Когда-нибудь, лет через двести, слетаем и проверим, была ли раньше планета.
— Может, и за столетие управимся.
— Это вряд ли.
— Но это же неправильно! — вдруг соизволил возмутиться молодой человек, рукава его клетчатой рубашки были закатаны, а в пальцах он нервно играл карандашом. — И до ужаса цинично! Получается, человечество развивалось, вылезало из пещер, создавало науку — и все для того, чтобы в итоге взорвать родную планету. Тогда, может, лучше вообще нам было не слезать с деревьев?
— Ну человечество отличается тем, что обычно преодолевает трудности, — произнес академик. — Мы не только создаем проблемы, но и решаем их. И выживаем всегда.
— Какая-то слишком опасная игра получается. На грани.
Тут и нарисовался еще один участник дискуссии, до этого больше молчавший. Михаил Ленковский. Я его давно приметил. Он сидел где-то в задних рядах, показался мне угрюмым, не в своей тарелке. Диспут кровь ему не будоражил, и в спор он не лез. Но неожиданно поднял руку, прося разрешения высказаться. Притом не стал кричать с места, а направился к грифельной доске на возвышении.
— Если мы расколем нашу планету, значит, нам туда и дорога. Значит, мы не достойны, — объявил он, поднявшись по ступенькам.
— Чего не достойны? — поинтересовался докладчик, только что убеждавший в том, что все непременно взорвется.
