— Жить во Вселенной. Но это все досужие рассуждения. Вы не учли одного фактора. — Ленковский стер небрежно тряпкой написанное на доске и вывел формулу. — Тут линейная зависимость. А вот тут падение плотности, притом необратимое. Взрыва океанов не будет.
На миг повисла тишина. Потом градом посыпались вопросы, и диспут шагнул на новую ступеньку. Ленковский отбивался как-то небрежно. А доводы его, как я понял, были серьезные.
В итоге академик подытожил:
— Интересно. Даже очень. Вы прорабатывали эту тему?
— На досуге, — произнес равнодушно Ленковский. — Так что Земля будет вращаться. А ядерное оружие… Ну что же, это еще один способ выбрать достойнейшего. Это такой естественный отбор лидера среди мировых держав. Того, кто останется.
— И кто, по вашему мнению, останется? — сурово прищурился академик Циглер, поглаживая свою солидную седую бороду.
— А вот это мы скоро увидим, — отчеканил Ленковский.
В этот миг его лицо стало каким-то каменным, отстраненным. Затем злой огонек разгорелся в глазах.
Черт, да что с ним такое? Таким я его еще не видел. Ощущение, что человека прорвало и он выдал что-то давно продуманное и выстраданное. Но почему его физиономия такая злая?
С головой у него, понятное дело, не все в порядке после того нападения. Но все же вернули его в Проект. Стоило оно того? Не ошиблись?
Завтра у меня встреча с академиком Циглером. Вот и поинтересуюсь, не стоит ли снова его специалиста в больничку определить…
Академик для встреч со всякими официальными лицами держал просторный кабинет в «желтом доме» — это трехэтажное дореволюционное строение, выкрашенное в желтый цвет, где до революции заседали местные власти и работал отдел полиции.
Замашки у Циглера были мягкие, старорежимные и какие-то уютные. «Не изволите ли кофею, милостивый государь». И все в том же духе.
Он пригласил меня присаживаться. Строгая секретарша, относящаяся к нашему ведомству, принесла нам кофе в крошечных чашечках — академик считал себя знатоком напитка и полагал, что литровые чашки якобы кофе на самом деле кофе не содержат, а уж о культуре пития и говорить нечего. Кофе надо пить в микроскопических фарфоровых чашках. Как это делают итальянцы — работал он в Италии в конце двадцатых.
— Рад вас видеть, наш добрый Иван Пантелеевич, — благодушно произнес он.
— А для меня честь видеть вас, Артем Александрович.
Я был вполне искренен. И бесконечно его уважал. За мощный ум, великие организаторские способности. За преданность и науке, и стране.
Люди, ученые и организаторы, являющиеся движителями Проекта, — это такие скромные титаны. Когда-нибудь о них будут слагаться легенды и песни, их именами назовут пароходы и города. Или не будут, не назовут, а они так и останутся в глубинах толстых сейфов за семью печатями, вместе с другими государственными секретами, придавленные, как мрамором монументов, грифами секретности, и только избранные будут знать об их подвигах.
Проект стоит на гигантском напряжении сил, экономики, отваги и интеллектуального могущества. Никто не верил, что в иссеченной войной стране можно потянуть такое. Но потянули. Взорвали первую бомбу. И сейчас продвигались вперед очень быстро. Благодаря этим вот титанам.
— Как вам наш скромный диспут? — полюбопытствовал академик. — Я заметил вас там.
— Прямо скажем, на грани дозволенного. Особенно выступление Ленковского, — покачал я головой. — С нехорошим подтекстом. Ницшеанством отдает.
— Да бросьте, какое ницшеанство. Чего только не наболтаешь в запале спора, — небрежно отмахнулся Циглер.
— Вы все же вернули его в Проект.
— Да. Ленковский прилетел позавчера. Но еще в Москве полностью включился в работу.
— Неужели к нему вернулась память?
— Вернулась. Но только профессиональная. О себе он почти ничего не помнит. Коллег иногда узнает, но с трудом. Академик Арцимович, светило нейрофизиологии, утверждает, что это не такая редкость.
— А профессионально он как? Соответствует?
— Тут все интересно. Ему некоторое время приходится тратить на понимание того, что же от него хотят. Память о том, что он уже когда-то поднимал эти задачи, отсутствует. Но, войдя в тему, сворачивает горы. Мне кажется, голова его сейчас работает даже лучше, чем до травмы.
— Просто не занята посторонними мыслями.
— Вот-вот. Иногда думаю, что лучше всех моих сотрудников приголубить пыльным мешком. Чтобы у них не было этих самых посторонних мыслей. И они думали бы только о работе. Да и вам легче — люди без памяти и внешних связей не способны на предательство, хотя бы потому, что не знают, кому надлежит предать.
Я только усмехнулся:
— Зато могут забыть, что предавать нельзя.
— Тоже верно.
— Скажу честно, я был против того, чтобы допускать Ленковского к теме, пока он окончательно не придет в себя и пока не прояснится эта непонятная история с нападением.
— Я знаю. И вашего начальника это не очень обрадовало. Он вообще куда более мнительный, чем даже вы.
— Мнительный, — хмыкнул я. Так мягко паранойю полковника Белякова еще никто не называл.
— И я рад, что вняли все же моим доводам, — продолжил академик.
