— Вон, помнишь, тут нас и прижали, — улыбнулся Сергей, когда мы проезжали через лесной массив, в свое время приютивший немало бандеровцев и обильно политый кровью.
— Я же тебе говорил тогда — не надо сюда соваться! — заворчал я, былые чувства снова вскипели, будто вчера это было, и прошлая досада вспыхнула вновь — мол, не послушались меня и едва не лишились голов.
Сергей покосился на меня, понимающе хмыкнул и сказал:
— Да выхода не было. Ты же помнишь, как тогда все закрутилось. Народ бы нас не понял.
— Да помню я все.
Тогда это место нам казалось каким-то заколдованным, полным ужаса и угроз. А сейчас место как место. Обычный лес. Обычные деревья. Обычная объездная дорога.
Мы выехали на главную трассу. Газик достаточно бодро мерял своими колесами километры дорожного полотна. Обгонял грузовики и крестьянские подводы. Конечно, небо и земля — то оживление, которое царило здесь теперь, и страшные пустые времена после войны, когда бандеровцы ходили от села к селу, уничтожали активистов, сжигали урожай, захватывали промышленные объекты. Раньше без охраны, или хотя бы без автомата, по этим дорогам не наездишься — быстро тормознут. Сейчас здесь текла размеренная и достаточно сытая жизнь, которую западноукраинские крестьяне представить себе не могли при польских панах и австрийских хозяевах.
— Да, на дорогах уже не стреляют, — сказал Сергей. — Подвывели мы бандеровцев. Сейчас добиваем остатки. Думаю, и сам Бандера за границей долго не протянет. Настигнет его советское правосудие.
— Я обеими руками за.
— Вот только, скажу тебе, перемололи мы тех, кто с оружием. Но злоба и ненависть никуда не делись. Мне кажется, это какой-то зверь, который здесь живет в людях и не дает им успокоиться, талдычит: «Убей чужих, разори дома и колхозы». Настроения такие встречаются, притом массово… У нас жена военного работает. Пришла в магазин за мясом. И представь, ей продавщица чуть не в лицо это мясо бросает со словами: «Уезжайте вы все отсюда, кацапы! А то скоро крыши вашей кровушкой в красный цвет будем красить!»
— И что с этой мразью сделали?
— Да ничего. Тут многие такие. Когда русскому специалисту не кто иной, как милиционер, говорит: «Ехал бы ты, москаль, отсюда. Без вас воздух чище». Представь, какие настроения среди простого народа. И ведь умом понимают, что жить стали лучше, что открылись прекрасные перспективы получить работу по душе, образование, вырваться из своих сел в большой мир. Так нет же, все злобятся, на портрет своего Бандеры по ночам молятся. Приучили мы их сидеть спокойно и тихо. К обрезу рука их уже не тянется — и ладно… Сколько поколений должно пройти, пока тут будет только наш, советский, человек?
— Он здесь давно есть.
— Есть, конечно. Поддержка преобразований в народе растет. Да и вбитый поляками и австрияками рабский пиетет перед властью помогает. Но все же… Кровью они крыши красить будут.
— А Ленковский, — перевел я разговор на значимую тему. — Он наш, советский?
— Еще какой! — воскликнул Сергей. — Он был предан делу коммунизма, как бы это лучше сказать, фанатично. Как только началась война, тут же добровольцем ушел на фронт. Знаешь, а ведь он бросился на дот грудью, когда наш взвод прижали. Ни секунды не думая. Как Матросов. На его счастье, пулемет заклинило, и появилась возможность кинуть в амбразуру гранату.
— Ничего себе. — Я был очень сильно удивлен — такого я от физика не ожидал.
— После второй контузии, в 1944 году, его списали на гражданку. И он по комсомольскому призыву добровольно вызвался быть сельским учителем. Сам знаешь, это был тогда самоубийственный шаг. Тебе же известно, что творили бандеровцы с учителями. Но он вызвался. И еще хорошо так поучаствовал в формировании и деятельности отряда «ястребков». На редкость отважный и преданный человек.
Я вздохнул. Опять накатили воспоминания. Лес. Раскачивающееся под порывами ветра тело повешенного председателя сельсовета. Готовый к страшной казни, не сломленный сельский учитель. Потом он доучивался на физическом факультете МГУ. Там на него обратили внимание люди из Проекта.
— А что с его родителями? — спросил я. — Какая-то мутная история.
— Да все просто. Ленковский происходит из маленького западенского городишки, находившегося на территории Польши. Родители-селяне погибли от голода тридцать первого года. Ну а дальше что ждет беспризорника? Приют.
— У него ведь брат был.
— Был, да сплыл. Святозар… Там история такая интересная и драматичная. В приюте выяснилось, что оба брата обладают незаурядными математическими способностями. И они попали под благотворительную акцию Казимира Замойского. Был такой польский магнат и меценат, вдохновившийся утопическими учениями и собиравший одаренных детей, с которыми, как он полагал, будет построено общество разумных граждан, а неразумные сами сдохнут. Только разумные приведут буржуазную Польшу к высотам науки, благостности и процветания. В результате братья оказались в школе для одаренных детей. А по окончании разъехались — Михайло в Львовский университет, а Святозар — в Варшавский.
— И что, дальше не общались?
