— Н-не думали еще об этом, товарищ Сталин, — нервно сглотнул Алексей Валентинович. — Наверное, нет. Я атеист, да и Клава — комсомолка. Вряд ли.
— Ну, смотрите, — хмыкнул вождь, — а то ведь и меня можете в крестные отцы позвать — вспомню молодость в семинарии и соглашусь. До свидания, товарищ Максимов. И помните: у вас не самые плохие условия жизни в нашей стране.
— Я это чистосердечно ценю, товарищ Сталин. До свидания.
Положив на аппарат трубку, насквозь пропотевший Алексей Валентинович еще какое-то время просидел недвижимо на стуле, успокаиваясь. Из состоявшегося разговора он передал Клаве только поздравление от Иосифа Виссарионовича с будущим пополнением и свое награждение.
Через два дня Куевда в присутствии одной лишь Клавы торжественно вручил Алексею Валентиновичу орден Красного Знамени в картонной коробочке обклеенной красным коленкором с удостоверением, выписанным на его имя. Но на гимнастерку прикреплять запретил — афишировать не нужно даже перед сотрудниками. А еще через несколько дней, когда переживания по поводу рискованного вопроса к товарищу Сталину постепенно выветрились из его головы — пришел ответ; скорее, приехал. Во внутренний, расчищенный от снега двор после положенных процедур проверки зарулила черная эмка, из нее вышел крепкий сержант госбезопасности в светлом перехваченном коричневым командирским ремнем полушубке и, зайдя в дом, вручил капитану Куевде засургученный пакет. Вручил — козырнул — дал расписаться в своем журнале и вышел во двор; но не уехал — остался курить возле машины. Как понял Алексей Валентинович, Михаил был заранее, по телефону, осведомлен о примерном содержании пакета. Вскрыв его прямо в гостиной и прочтя, капитан не удивился, повернулся к Максимову и сказал:
— Ну, что, Алексей, сам напросился. Одевайся потеплее — на прогулку поедем.
— Надолго? — с тревогой вскинулся Алексей и еще спросил с грустной ухмылкой. — На выход с вещами?
— С вещами, — кивнул, сохраняя серьезность на лице Куевда, — с тулупом, валенками и прочим… — потом улыбнулся во всю ширь. — Чудак-человек. В танковую дивизию едем — пощупаешь свои танки. И не только их. Наверху посчитали, что заслужил.
Сбрасывая накопившееся напряжение в ожидание ответа, Алексей Валентинович схватил мелкого по сравнению с его крупной фигурой Михаила в охапку, оторвал от пола и закружил по комнате.
— Поставь на место своего начальника, медведь, — стал вырываться улыбающийся капитан, — уронишь. Кстати, — сказал он, оправляя под ремень выбившуюся гимнастерку. — Не очень радуйся. И не рассчитывай, на особое к своей личности внимание. В целях секретности, ты будешь представлять из себя обычного охранника из нашего ведомства.
— Согласен, — улыбался Алексей Валентинович. — А кого я буду охранять? Тебя?
— Нет. Нашего представителя, полковника Миклухина. Да это и не важно. От меня ни на шаг. Вокруг будут еще наши товарищи. Ты имеешь право смотреть, даже трогать и залазить в середку, на предмет опасности оттуда для объекта твоей охраны, ну, или обычного любопытства. Но на вопросы, сам понимаешь, тебе никто ничего отвечать не обязан, даже вызовешь ненужные подозрения, если будешь задавать. К твоей личности интерес вызывать не нужно. Категорически. Сам понимаешь.
— Да ладно, Михаил, и за то спасибо. Особенно товарищу Сталину.
В танковую дивизию, дислоцировавшуюся в Подмосковье, ехали тремя машинами. Алексей Валентинович с наслаждением разглядывал с заднего сиденья заснеженную столицу, спешащих по своим делам тепло одетых москвичей, заполненные транспортом дороги. К его невольному огорчению, относительно скоро они уже выехали за город — и по обе стороны потянулись менее интересные однообразные пейзажи. Радовало предвкушение встречи с новыми танками, к которым и он приложил свою руку и голову. Фотографии и фильмы, конечно, давали представление о них, многое поведали и документы, но увидеть вблизи, потрогать своими руками — это же совсем другое дело.
