Все мы слишком часто оказываемся не в состоянии предсказать, что произойдет. Зато постфактум мы объясняем все, что случилось, с большой долей уверенности. «Способность» объяснить то, что мы не смогли предсказать, даже при отсутствии какой-либо дополнительной информации представляет собой важный изъян в наших рассуждениях. Это приводит нас к вере, что все в мире не так уж неопределенно и мы в нем кое-что да значим. Ибо если мы можем завтра объяснить то, что не смогли предсказать сегодня, без всякой дополнительной информации, кроме знания фактического результата, значит, исход был предрешен заранее, и мы должны были его предсказать. Факт, что мы не смогли, считается скорее признаком ограниченности нашего разума, а не неопределенности мира. Мы слишком часто ругаем себя за неспособность предвидеть то, что позже представляется неизбежным. Вполне возможно, что надпись была на стене все время. Вопрос: были ли чернила видимыми?[31]
Это касалось не только спортивных комментаторов и политических аналитиков, которые настолько радикально перерабатывали свои сюжеты или сдвигали фокус, что их истории уже вроде бы и соответствовали тому, что произошло в игре или на выборах. Историки тоже навязывали ложный порядок случайным событиям, вероятно, даже не осознавая, что делают. Амос называл это «ползучим детерминизмом» и записал в своих заметках, что такой подход может дорого обойтись: «Тот, кто видит прошлое свободным от неожиданностей, получит будущее, полное сюрпризов».
Ложное представление о том, что произошло в прошлом, затрудняет возможность увидеть, что может произойти в будущем. Историки в его аудитории, конечно, гордились своей «способностью» выстроить из фрагментов некую предыдущую реальность, ясную связь событий, которые сделали ее, в ретроспективе, почти предсказуемой. Единственный вопрос, который остается после того, как историк объяснил, как и почему какое-то событие произошло, – почему люди в прошлом не видели того, что историк может видеть теперь.
«Все историки пришли на выступление Амоса, – вспоминает Бидерман, – и все ушли с серыми лицами».
Послушав объяснения Амоса о том, как ум комбинирует исторические факты таким образом, чтобы прошедшие события казались намного менее неопределенными и гораздо более предсказуемыми, чем они были на самом деле, Бидерман пришел к выводу, что их с Дэнни работа затрагивает любую дисциплину, где эксперты должны выносить суждения о шансах в неопределенной ситуации, то есть широко охватывает человеческую деятельность.
И все же идеи, которые Дэнни и Амос генерировали, ограничивались пока только научными кругами. Некоторые ученые, в основном из области психологии, слышали о них. И больше никто. Как два парня, работающие в относительной безвестности Еврейского университета, распространят слово о своих открытиях людям за пределами научной сферы?
В первые месяцы 1973 года, после возвращения в Израиль из Юджина, Амос и Дэнни приступили к работе над большой статьей, обобщавшей их выводы. Они хотели собрать главные тезисы из четырех статей, написанных ранее, и дать возможность читателям самим думать, что с этим делать. «Мы решили представить нашу работу тем, чем она, по сути, и была: психологическим исследованием, – говорил Дэнни. – Мы хотели оставить простор для других». Оба согласились, что журнал
Их статья была скорее не написана, а построена. («Предложение в день было хорошим результатом», – говорил Дэнни.) И когда они строили свою статью, то наткнулись на ясное видение того, как их идеи могут прийти в повседневную жизнь человека. Дэнни и Амос были воодушевлены статьей «Решение засеять[32] ураган», написанной в соавторстве с профессором Стэнфордского университета Роном Ховардом. Ховард был одним из основателей новой научной области под названием «анализ решений». Его идея заключалась в том, чтобы обеспечить людей, принимающих решения, вероятностью результатов: сделать явным процесс размышления над решением, прежде чем оно будет принято.
