Кто-то схватил меня за плечи и требует, чтобы я пела гимн. Лицо Ленина с портрета в школьном коридоре хмурит брови.
Сзади чей-то знакомый голос и резкий запах шипра.
«Пантелеймонович?» — ещё не веря в это, оборачиваюсь.
«Синицина, тебе партия доверила важное задание: спасти СССР» — шеф смотрит с грозным видом.
На пиджаке значок — ударник Коммунистического труда, в руках красное знамя.
В коридор врываются тени, сливающиеся в бесформенную массу. Кто-то громко орёт: «Партия требует справедливости!»
Я вздрагиваю, резко отбрасываю голову назад, чтобы мне какой-то крикун не заехал в лицо черенком от флага, которым он размахивает как помелом.
«Тихо!» — рявкает шеф, но его голос тонет в какофонии лозунгов и топанья. Внутри меня поднимается волна отчаяния. Спасти СССР? С этими-то? Да они сами его сейчас разнесут! Задание абсурдное, как и весь этот театр абсурда вокруг.
Шеф поправляет очки, впивающиеся в переносицу. «Товарищ Синицина, у вас ответственная командировка, ваша задача — найти и нейтрализовать источник дестабилизации! Внедритесь в ряды протестующих, выявите зачинщиков!» Он тычет в меня плакатом. На его лице застыла гримаса фанатичной решимости. «И помните, от вас зависит судьба Родины!»
Врезаюсь затылком во что-то твёрдое и чувствую, как холодный пот струится по спине. Открываю глаза и снова жмурюсь. Что это? Цветы? Я что — сдохла? Снова открываю, но теперь узкую щёлку.
Три жиденькие гвоздички мотаются из стороны в сторону, в полуметре от лица. А за ними чья-то красная рожа. Но, слава Богу, в этот раз никаких лозунгов. Ковёр с уже знакомыми оленями. Шкаф Бурундуковой. И кто тогда этот индеец, который прячется за веником?
— Привет Ева, я приехал и так рад, что у тебя всё в порядке.
У меня всё в порядке? Кто сказал, что у меня всё в порядке? Прерывая мысли, появляется жуткий дискомфорт между ног. Под простынёй голое тело до пояса, ниже резиновые бикини, которые крепко удерживают матрац.
Пантелеймонович, сука, Я тебе эту командировку вместе с плакатами, флагами и лозунгами в жопу затолкаю. И этой прокладкой заткну всё, как пыжом, чтобы ты сам проникся идеалами революции. Вот только дай моим ручкам дотянуться до твоего горла.
Гвоздички отпрянули от лица и склонились на бок, открывая физиономию человека полностью.
Нет, это не Пантелеймонович, годами не дотянул. Пацан лет девятнадцати и сразу видно, что упёртый комсомолец. Кремень семидесятых. Плакат на стене продовольственного магазина: «Пятилетку в четыре года!» — словно выгравирован на его сердце. Отглаженный костюм, галстук в тон партбилету, взгляд прямой и честный. И, наверное, искренне верит в коммунизм, в великую стройку, и в светлое будущее, как другие верят в дефицит финских сапог.
Бабушка рассказывала про таких: На лекциях всегда сидел в первом ряду, конспектировал каждое слово. После смены на заводе — собрания, отчеты, стенгазеты. В выходные — субботники, прополка картошки. Ни тени сомнения, ни намека на усталость. Доклады, перевыполнение, передовые доярки.
Мог зажечь комсомольский костер даже в болоте скепсиса, правда, с привлечением тяжелой техники. А отчеты о перевыполнении плана по сбору металлолома были настолько оптимистичными, что впору было отправлять делегацию на Марс, проверять, не он ли там тайком перерабатывает метеориты.
Только глаза, как у оленя на ковре.
— Ева?
И голос растерянный.
— Ты сейчас что сказала?
Синицына. Ты опять заговариваешься. Обещания данные шефу вслух произнесла? То-то комсомольский вожак отпрянул в испуге. Подумал что это всё предназначено для его задницы? И кто это вообще такой? И как он здесь оказался?
— Ева, — на пороге комнаты появилась мама Бурундуковой, — ты проснулась? Валера приехал. Как получил телеграмму — сразу примчался тебя проведать.
И кто такой Валера? Люся, я тебя точно стукну чем-нибудь, овца общипанная. Ладно — мозговой штурм в прошлое.
— Ой, Валерик, — и глазки невинные, — приснилось, что Лёнька Пантелеев с дружками своими, врагами революции — меня пытают и требуют выдать военную тайну. А я им грожу небесными карами.
Оленьи глаза увеличились в размерах. Что не так сказала? Вчера вечером у Люси по телевизору как раз крутили старый фильм: «Рождённая революцией». Видела когда-то. Как раз серия про Лёньку и в СССР его точно должны знать. Или плакат с Лениным не совсем то место, куда его можно впихивать? И почему? Потому что большой и не поместиться?
— Ева, ну ты даёшь. Даже во сне про такое думать нельзя. А если бы товарищ Сморщенков тебя услышал?
— Это во сне, я не помню, — сразу отбрыкалась от какого-то товарища Сморщенкова, который по ночам посещает комнаты невинных девушек. Извращенец.
Оленьи глаза исчезли, взгляд стал сосредоточенным. Он вытянул вперёд руку с гвоздиками и торжественно произнёс:
— Я стихи сочинил тебе.
Ещё один поэт нарисовался. Они, наверное, на этой почве с Евой и познакомились.
Не дожидаясь моего ответа, Валерик с пафосом продекламировал, будто зачитал доклад о повышении морального облика молодых рабочих:
'Все слова, как тоска, как плен,
Изменяют и смысл, и правду.
Всё же хочется быть твоим,
