Александр Васильевич сделал удивление на спокойном лице и вежливо проговорил шутливый упрек:
– Как это чему? Вы пройдете сухим путем по Европе, как прошли кругом света морями и океанами, и вы не рады? Вояж за границу – давнишний мой замысел, однако вечно отдаляется от меня. Пожалуй, одного вояжа не достает для полноты моего необыкновенного счастья. Отчего я никогда не позволяю себе гнусного эгоизма? Вы просто несносны, мой друг.
Он ответил, откинувшись в угол дивана, сложив праздные руки на животе, глядя сбоку и несколько сзади на небольшое тонкое прижатое ухо Дружинина, будто взятое у балованной светской красавицы для доставления полного счастья:
– Безумно рад, того гляди хватит удар.
Плавно поворачиваясь к нему, выразительно возложив ногу на ногу, Александр Васильевич наставительно произнес:
– Всё ваши нервы. Как вам не стыдно, мой друг.
Боже мой, ему надлежало стыдиться! На душе сделалось беззаботно, бездумно. Отдалился Аян. Неизвестно куда провалились романы, которые он не сумел написать. Рядом с ним сидел человек, в сущности, милый и добрый, добровольный чудак, странно воспитанный, странно воспитавший, ещё более странно державший себя. Человек ему нравился. Невинная нелепость придуманных жестов, даже неуместный неверный безжизненный тон беззлобно потешали его. Он с удовольствием поддразнил тем же безразличным наставительным тоном:
– Чего же стыдиться? Нервы у всех.
Скрестив руки на узкой крахмальной груди, поигрывая пальцами, пропустив его шутку мимо ушей, не понимая её, может быть, Александр Васильевич просто, уверенно предложил:
– Надо быть довольным судьбой.
Ему стало ещё веселее. В таком настроении он любил поболтать, перескакивать с одного на другое, беспечно судить обо всем, лучше всего ни о чем.
Подтянув ногу, приподнявшись, сунув её под себя, держа колено руками, он подхватил, в лукавой улыбке поеживая глаза:
– Я-то доволен, да судьба вот…
Приглаживая короткие волосы прямыми пальцами правой руки, поводя головой, Александр Васильевич выговаривал неторопливо и четко:
– Полно вам, полно, мой друг. Будьте наконец жизнерадостны. Посмотрите хоть на меня. Вам надо помнить, что долгов нет у меня, денег хватает, горя и забот не имеется, многих людей я люблю, как вот вас, например, многие любят меня, хотя редко бывают с визитом, вот опять же как вы, в моей душе ничего тяжкого и недоброго нет, а с таким настроением, поверьте мне, везде приятно и хорошо. И всё отчего? А всё оттого, что я усвоил себе быть жизнерадостным.
Он пожевал стариковски губами:
– Я тоже усваивал множество раз, да всё как-то скучно кругом. И всё отчего? А всё оттого, что пошлость, гнусность и лень, куда ни пойди, один вроде племянника, другой вроде дяди, обыкновенная история, мой друг. Ну, и конец усвоенной жизнерадостности, точно и не усваивал никогда.
Александр Васильевич протер ладонь, блестевшую бриолином, белоснежным душистым платком:
– Опять вам скажу, что общество надо любить, как оно есть, удовольствие надо находить в беседе с любым человеком, памятуя о том, что и он человек.
Он чуть было не потянулся в карман за платком, чтобы тоже потереть что-нибудь:
– Может быть, всё это верно и глубоко, да вот Анненков жаловался на днях, что целую зиму учился у вас этой способности любить общество, как оно есть, и беседу глухих, немых, параличных, кретинов и идиотов, по его сердитому выражению, однако не научился, не смог.
Воздев руку с полированными ногтями, изгибая и растопыривая гладкие пальцы, Александр Васильевич покачал из стороны в сторону маленькой женственной кистью:
– Дело известное: «царство Божие внутри нас». Вот вам и нехорошо, куда вас ни ткни, с кем за стол ни посади, вот вас и не любит никто, верное слово, первый Анненков ваш.
Об этом он знал, об этом слышал не раз. Бывало горько до немого истошного крика, до невидимых слез. Он бы и теперь закричал, да эти растопыренные гладкие пальцы, эта торжественная невозмутимость, эта чистосердечная убежденность в непогрешимой своей правоте до того изумили его, что он молчал, улыбаясь, обнаруживая в своем давнишнем несчастье непреклонную силу, гордясь своим мужеством всё пережить, с каким-то вызовом, с каким-то удовольствием возражая в душе:
«Не любят, да, не прощают, что вся моя жизнь пронизана самостоятельным взглядом, быть может, уродливым, однако своим, независимым, последовательным, упорным, всегда и всюду верным себе…»
Александр Васильевич, с невозмутимым лицом, покачивая рукой в такт своей обличительной речи, не спеша продолжал:
– Вот отчего у вас такой трудный характер…
Он думал, по-прежнему улыбаясь:
«Может быть, не такой, как у многих, не подладливый, не искательный, в нужде перед всяким сильным не гнущийся, а пуще всего без нужды…»
– Горды вы чересчур…
«У каждого есть своя гордость. Я более других охладел от испытаний и лет. Я угрюм. Эту угрюмость принимают за чрезмерную гордость…»
– Ваша насмешливость доходить до резкости…
«Пришлось узнать человека, а правды о себе, как вам известно, не терпит никто…»
– Вы цензор, а русскому писателю не гоже служить по цензурному ведомству…
