– Для вашего отпуска вам нужны будут деньги, и я бы хотел предложить вам аванс, но вы пишете новый очерк из вашего путешествия, очерк мне нравится, я бы его поместил, особенно если вы окажетесь так любезны, что поспеете к апрельскому номеру. Впрочем, ежели вы уже имеете виды, я не буду в обиде на вас, я всё понимаю.
Пытаясь проглотить подкативший к горлу комок, волнуясь, пряча глаза, Иван Александрович с трудом выдавил из себя:
– Нет, отчего же? Я успею к апрельскому номеру.
Поглаживая короткую эспаньолку, Александр Васильевич размеренно продолжал:
– На случай, если бы написали роман, я имел доверительную беседу с Печаткиным, от которого я в таком деле зависим. Печаткин склонился дать вам за роман десять тысяч, с тем, чтобы вы печатали его в «Библиотеке для чтения» и позволили отдельное издание предоставить подписчикам оной в качестве премии. Если вам улыбнуться эти условия, Печаткин может пойти на аванс от двух до трех тысяч. Прибавьте к авансу плату за очерк, и вы сможете без забот проехаться по Европам, как ваше путешествие для меня ни прискорбно.
Тоже поднявшись, отойдя поспешно к окну, разглядывая поредевшие облака, за которыми пряталось бледное солнце, он отозвался негромко:
– Благодарю, что вы позаботились обо мне, однако аванса я не возьму, потому что романа не напишу.
Александр Васильевич, что-то передвигая у него за спиной, уверенно возразил:
– Этого вы теперь не можете знать, и если бы вы твердо решили, как я, что роман должен быть непременно написан к такому-то крайнему сроку, вы бы написали его, и я бы хотел, чтобы вы теперь же сделали такое решение, аванс мог бы вас обязать.
Он хотел, чтобы солнце пробилось сквозь облака, однако солнце застряло где-то возле самого края, слабо золотя прозрачную бахрому, и он отозвался с сожалением в голосе, с тупой болью в душе:
– Обязать себя авансом я уже пробовал, да аванс пришлось воротить, была неприятная сцена с Краевским.
По звуку неторопливых уверенных мягких шагов Александр Васильевич направился к двери и хладнокровно парировал уже от дверей:
– В крайнем случае Печаткину тоже можно будет вернуть. Человек он деликатный и своей кротостью повергающий в изумление.
Вздохнув с облегчением, жадно хватаясь за этот денежный пустой разговор, лишь бы не расплакаться от нахлынувшей благодарности за эту непрошеную, вдвойне дорогую заботу о нем, он сдавленно проговорил:
– Мне трудно сказать, хозяин ли он своих денег, верно ли дело ведет. По-моему, так он прижимчив, и очень, и я, говоря откровенно, не уверен в точном и своевременном платеже той значительной суммы, какая бы мне причиталась за труд.
Александр Васильевич возвращался тем же мягким неторопливым уверенным шагом и безмятежно декламировал на ходу:
– Должен признаться, что хозяйственная часть по журналу – дело для меня решительно постороннее, так что мне неизвестно состояние его денежных дел, но пока Печаткин финансирует «Библиотеку для чтения», а я её редактирую, вы могли бы положиться на нас и не церемониться с нами.
На этот раз не позволяя чувствам выйти наружу, усиливаясь их удержать, усиливаясь заморозить себя, властно стискивая пальцы в кулак, он всё не оборачивался, не отходил от окна, но голос его чуть приметно дрожал:
– Печаткин здесь в стороне, Печаткин здесь ни при чем, я с Печаткиным не связан никакими делами, и если вы нынче оставите «Библиотеку для чтения», я её завтра же перестану читать.
Остановившись рядом с ним, справа, тоже глядя на облака, Александр Васильевич посоветовал мерно:
– Вот и прекрасно. Тогда возьмите аванс из вашей любви к вашему другу. Много вам буду обязан.
Он попробовал пошутить:
– Именно из любви к другу и не возьму.
Александр Васильевич привстал на носки и плавно опустился на пятки:
– Жаль, что не возьмете. Деньги в дороге – важная вещь. Надеюсь, кое-что у вас все-таки понабралось.
Он слабо кивнул:
– Кажется, набралось.
Александр Васильевич воскликнул с деланным жизнелюбием:
– Однако вы изменяете мне! Все уехали, теперь уезжаете вы! Я один остаюсь!
Тут он подтрунил над несчастным страдальцем, повторяя его же слова, шуткой прикрывая теплой волной подступившую нежность, готовую прорваться наружу слезой:
– Однако мне так полезно проехаться сухим путем по Европам!
Александр Васильевич бодрым голосом возразил:
– Вы оставляете меня одного, когда все наши силы должны быть собраны воедино.
Ему хотелось смеяться и плакать от радости. Влажные глаза не то разнежено, не то беспечно кривились. Губы складывались в больную улыбку. Трогая губы рукой, точно бы проверял, хорошо ли побрился с утра, он серьезным тоном успокоил его:
– Вот вы и будете… в единственном числе.
Внезапно Александр Васильевич предложил простым человеческим голосом:
– Давайте покурим.
От неожиданности он растерялся. Эта перемена приоткрывала, должно быть, очень ранимую, чуткую, нежную душу, и он уловил неумолимую острую боль в этой терпеливой скрытной душе, которая, накопившись, намаявшись, вырвалась внезапно наружу. Что-то сердечное, благородное, теплое было в этой прорвавшейся боли, что-то трогательное, тоже до слез.
