Александр Васильевич укоризненно взглянул на него, но стал уже холоден и слабым голосом решительно заключил:
– … по настоящему направлению нашей литературы, уведенной с истинного пути так называемой теорией полезного искусства!
Обнаружилось, что сигара уже нагорела. Он сделал движение, чтобы взять пепельницу и осторожно сбросить столбик пепла в неё, однако Дружинин тронул его за плечо, и столбик голубоватого пепла, сорвавшись, упал на ковер, испачкав его. Следя, как несколько чешуек безмятежно кружились в неподвижном воздухе комнаты, он насмешливо протянул:
– Рад бы помочь… независимостью в первую очередь… да где мне… с рогатками да с дубьем…
Лицо Александра Васильевича сделалось некрасивым, губы легли прямой линией, усы, растопырясь, обвисли, голос срывался, но оставался негромким и ясным:
– Прошу вас… хоть иногда… говорите серьезно.
Ему же хотелось шутить, шутить бессердечно и зло, но он видел, как больно ранят его шутки Дружинина, как Дружинин боролся с собой, защищаясь от них, не позволяя себе взять такой же обидный, если не издевательский тон. Он понимал, что, прибавив ещё зернышко перцу, он наконец разглядит обнаженную, английской чопорностью не прикрытую душу, и новая острота уже змеилась на языке. Он все-таки оставил её при себе и произнес дружелюбно:
– Мои шутки не всегда бывают уместны, вы правы, мой друг, о серьезных вещах рассуждать пристало серьезно.
Александр Васильевич слегка покивал:
– Я хочу, чтобы вы были с нами, именно вы.
Подставив ладонь, чтобы пепел не сыпался на ковер, держа над ней недокуренную сигару, он вдруг негромко, но быстро заговорил о серьезном, которое всё последнее время терзало его и не давало спать по ночам:
– В самом деле, мы, может быть, подходим к одному из самых ответственных и любопытных моментов нашей истории. Давние отношения меняются у всех на глазах, но сколько смутного, неожиданного таится в каждом перевороте. Множество вопросов, тесно связанных, переплетенных друг с другом, потребуют разрешения. Станем ли мы в самом деле свободны? Свобода нам пойдет ли на пользу? По крайней мере на первое время? Не погубит ли нас наша привычка к бездействию? Сможем ли мы использовать те права, которые нам предоставят? Достанет ли в нас чувства долга, чувства ответственности перед собой, перед обществом, перед людьми? Сможем ли мы плодотворно трудиться, оставшись безо всякого принуждения? И какие примет формы освобожденный труд? Не сделает ли он человека ещё более жестким, жестоким? Не предпочтительней ли в этом смысле наша исконная леность с её мягкостью и добротой? Не превратится ли русский в то механическое чудовище, которое мне довелось наблюдать в вашей излюбленной Англии? Воспитает ли свободный труд, с его предприимчивостью, с его конкуренцией, совесть, честь, доброту и чуткость к прекрасному, то есть всё то, что вы величаете вечным предметом истинного искусства? Что победит: материя или дух, алчность приобретения или скудость безделья, цивилизация или старые, изжитые, но милые формы?
В своих размышлениях, во время долгих прогулок, ещё более во время бессонных ночей он обдумывал эти вопросы в разбивку, то один, то другой, смотря по тому, на что натыкалась внезапно возбужденная мысль. Впервые он поставил их в один ряд. Конечно, он мог бы перечислять ещё и ещё, но с него и этого было довольно. Всё равно на эти запросы ответов теперь нельзя было дать. Такого рода вещей предвидеть нельзя. Одно равнодушно текущее время должно показать, в какую сторону, на какие пути поворотит преображенная жизнь. Эта истина была его убеждением, он приучал себя в будущее глядеть хладнокровно, и всё же непредвиденное ошеломляло его. Ему становилось не по себе. Он вопрошал смятенно, в тревоге, а не лучше ли с переворотом повременить, не лучше ли ещё хоть немного отодвинуть его, чтобы будущее стало ясней, но он именно понимал, что ничего не станет ясней, пока жизнь не перевернется вверх дном, что до переворота жизни ничего предвидеть нельзя, что всё туманное станет проясняться только тогда, когда в водовороте крутых перемен начнут меняться отношения между людьми, что весь труд понимания ещё впереди.
Всё держа сигару над раскрытой ладонью, глядя Дружинину прямо в глаза, запрятывая поглубже растерянность, он продолжал:
– Ещё нет возможности дать ответы на эти запросы, эти запросы можно только поставить, и сколько тут предвидится мнений, сколько жарких споров должно прогреметь, сколько должно родиться вражды, сколько пролиться чернил, пока выработается, ошибками и прозрением, что-то единое и, возможно, близкое к истине.
Крупица горящего табака упала ему на ладонь. Он сморщился, поспешно сдунул её, прошел, огибая Дружинина, неподвижно стоявшего перед ним, жадно затягиваясь несколько раз на ходу, бросил в пепельницу короткий окурок и сказал, проведя чистой рукой по лицу:
