Вместо ответа воцарилась недолгая тишина.
Дружинин с торжественным видом отставил бокал, белоснежный крахмальный манжет сверкнул из-под рукава английского строго фрака, взгляд превратился в стальную иглу.
Анненков озирался в недоумении, с трудом ворочая толстой шеей, видимо не понимая, отчего все с таким упорством молчат.
Вдруг слабый голос Дружинина вознесся значительно, по-прежнему оставаясь сухим и холодным:
– По моему глубочайшему убеждению, Гоголь был чистым художником, и только неумелые последователи превратили его в страдальца за наши пороки, тогда как Гоголь писал с наслаждением, как птицы поют, как свистят соловьи.
И вновь над столом налегла тревожная тишина.
Иван Александрович одним быстрым взглядом окинул гостей, своих гостей, как он не к месту припомнил в этот момент.
Мелко дрожали пальцы Григорьева, проливая водку мимо стакана. Желтоватое лицо Писемского побагровело, вздуваясь. Потемнели, сужаясь, зрачки Салтыкова. Чернышевский подался вперед, точно в руки взял ружье со штыком.
Он видел, что в это мгновение, через секунду, сию минут разрушится мир и всё завертится привычным хаосом бесполезного, бессвязного спора. Ему хотелось остановить этот спор примиряющим словом. Он не выдержал и с показным хладнокровием произнес:
– Задач писателя – черпать из океана жизни полной рукой. Николай Васильевич черпал из этого океана и Александр Сергеевич и все нынешние их продолжатели. И многие станут черпать вперед, и не предвидится никогда, чтобы они исчерпали неистощимое море, которое, повинуясь бесконечному ходу истории, постоянно расширяет свои берега. В этом черпании состоит всё художество, чистое или нечистое, море от этого не мелеет.
Что-то рисуя указательным пальцем по скатерти, рассеянно следя за рисунком, Николай Гаврилович рассмеялся принужденным токающим смешком и как-то странно, задумчиво согласился:
– Да-с… точно так-с…
Мягкость сползала с мелового лица Николая Гавриловича. Это лицо с полупрозрачной девической кожей становилось задорным и сильным. Слабый голос звучал монотонно, и как будто насмешка, как будто презрение слышались в нем:
– Система понятий, из которых развились идеи прошедшего поколения, уступили место другим воззрениям на мир и, следовательно, на всю жизнь человека. Эти воззрения, разумеется, менее заманчивы для игривой фантазии, но более сообразны с выводами, которые дает непредубежденное изучение фактов в свете настоящего развития естественных, исторических и нравственных наук. Таким образом, эти воззрения более истинны, чем вся система понятий прошедшего поколения.
Перестав рисовать, по-прежнему рассеяно глядя перед собой на опустошенную, сдвинутую, перемешанную посуду, Николай Гаврилович машинально, незряче взял в руку нож, сверкнувший огнем, повертел его белыми, в рыжих крапинках пальцами, осторожно положил рядом с собой. Голос прозвучал ещё монотонней, усмешка стала заметней, сильней:
– Искусство воспроизводит действительность, следовательно, являясь более или менее удачной копией действительности, оно не может сравняться с ней в совершенстве и полноте. По этой причине художник, создатель всего только копий, лишь удовлетворяет нашему любопытству или помогает нам вспомнить её, и лишь в том случае, если он объясняет и судит явления жизни, которые воспроизводит своими произведениями, он становится мыслителем и его произведения к художественному достоинству копии присоединяют значение научное, то есть значение высшее.
Иван Александрович сумрачно думал:
«Жизнь как море, человек как песчинка на его берегу. Как может песчинка объяснить это море, вынести суд свой ад ним в немногих словах? Песчинка чаще сомневается, чем утверждает, больше ищет, чем находит. Вопрошает она: «Дар напрасный, дар случайный, жизнь, зачем ты мне дана? Иль зачем судьбою тайной ты на казнь осуждена?» И вся поэзия в этих и в подобных запросах…»
Николай Гаврилович двумя пальцами рассеяно поправил очки. Сквозь узкие стекла сосредоточенно глядели голубые глаза:
– Ничего подобного, то есть объяснения и суда, не было в русской литературе до Гоголя. Гоголь первый дал русской литературе решительное стремление к содержанию, и это стремление выразилось в самом плодотворном направлении, то есть в направлении критическом, в направлении отрицательном. Стремлением к содержанию он пробудил в нас сознание о нас же самих. Следовательно, он, без всяких сомнений, величайший из русских писателей, если не считать «Выбранных мест из переписки с друзьями», слабенькой жижи, написанной, очевидно, больным человеком. Гоголь встал во главе тех, кто отрицает злое и пошлое. Ни Грибоедов, ни Пушкин, ни Лермонтов, ни даже Кольцов не имели учеников, которых имена были бы важны для истории русской литературы. Вся наша нынешняя литература примыкает к нему. Его направление до сих пор остается единственно сильным, единственно плодотворным, и тому, кто отворачивается от него, грозит в искусстве участь производителя забавных безделушек. Недаром все наши лучшие надежды воплощаются в Тургеневе и в Некрасове, в этих самых верных продолжателях Гоголя.
