– Так стоит ли хлопотать?
Стукнула чья-то упавшая вилка, неожиданно громко зазвенел чей-то порожний стакан. Николай Гаврилович провел хрупкими пальцами по лбу и обыкновенным слабым неуверенным насмешливым голосом проговорил:
– Встает величайший, сложнейший, быть может, трагический вопрос, а наша словесность к этому вопросу даже не приступила.
Всё смешалось, все заговорили, горячо и громко перебивая друг друга. В голосе разъяренного Алексея Феофилактовича явилась угрюмая жесткость:
– Народ приходит в скотское состояние. С него берут в казну, берут барину, берут чиновнику, его забривают в солдаты. Может быть, в отместку за это, народ неистово пьет, приходит в звериное бешенство, дерется с братом своим, с соседом, с женой и за то попадает на каторгу. Вот это всё поднять на себе… да-а-а, поднатужишься…
Горя мрачно вспыхнувшими глазами, Аполлон Александрович скандировал настойчиво, громко:
– А я верую в Русь! Я верую в Русь, какова она есть, какой она оказалась или оказывается после столкновения с другими жизнями, с другими народными организациями, после того как она, воспринимая в себя различные элементы, одни брала и берет как родственные, другие отрицала и отрицает как чуждые, враждебные ей. Что ни навязывайте Руси из своих смазливых теорий, она примет лишь то, что полезно! Освобождайте, а она без вас разберется, что её не нужно в этой свободе, что ей взять как свое!
Топорща усы, Василий Петрович недовольно бурчал:
– Да что же это за соус! Французы – вот кто по соусам настоящие мастера! Французы придумали бешамель! Вот шедевр так шедевр!
Встряхивая цыганские кудри, проводя по воздуху умной рукой, Алексей Степанович приятно грассировал по-французски:
– Что статья? Дела не решают никакие статьи! Пока система измениться не хочет, она не изменится, что о ней в статьях не пиши, как бы ни было пишущим скверно при ней. Огромная заслуга статей только в том, что статьи раздирают туман, дают мыслям больший простор и свободу, готовят их на тот случай, когда система захочет сама измениться, а решение, как системе меняться, зависит только от хода дел, на который ни мы, никто другой действовать не может, и всё же…
Аполлон Николаевич с хмурым изможденным лицом неторопливо и четко выговаривал каждое слово:
– Даже убежденные сторонники непременной гражданской службы искусства в глубине души склонны слышать в искусстве язык бессмертных богов. Уж на что теории утилитаризма в последние годы ревностно держался Белинский, а мне однажды прямо сказал, чтобы я не слушал его и шел бы дорогой своей…
Никитенко проповедовал с ровной непререкаемой важностью:
– После всего, что нашим обществом испытано в последние тридцать лет, оппозиция и протест являются неизбежно! Мало того, это необходимые элементы общественной и государственной жизни, которая без оппозиции и протеста потеряет необходимое равновесие, закиснет, застоится, бурьяном, крапивой зарастет! Но! Нынешнее поколение должно быть осторожным в оппозиции и протесте. Пропалывая общественный организм, нельзя выбрасывать из него здоровые корни, что при спешке произойдет непременно!
Григорович игриво смеялся, говоря громче, не только для Майкова, которому всё настойчивей в ухо трубил:
– Сел я в мальпост с молоденькой немочкой, гляжу: она не дурна! Со второй станции могла бы начаться игра, да на меня, как всегда, когда приближаюсь к Петербургу, стала накатывать какая-то совестливость.
С презрением басил Салтыков:
– На русского культурного человека временами нападает тоска, чего-то всё ему хочется, культурному человеку, и никак он не может понять, чего ему хочется больше: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого обобрать.
Ощущая тоску в душе и тяжесть в желудке, Иван Александрович огляделся и понял, что про него позабыли давно, если, разумеется, помнили, для чего собрались. Он потихоньку выпростал из-под выреза жилета салфетку, чтобы неприметно встать, а затем ещё неприметней уйти, уверенный в том, что проговорят ещё долго и разойдутся, не решив ничего, как расходились всегда, но его остановил голос Льховского, который маялся рядом и, стесняясь громко выразить свое мнение в собрании знаменитостей, взволнованно зашептал ему в ухо:
– Вот говорят, искусство воспроизводит действительность. В литературе это почти очевидно, а если взять самое понятие искусства пошире? Скажем, украшения тоже надобно отнести к предметам искусства, поскольку они сделаны человеком, чтобы выразить свое понятие красоты, и задача становится неразрешимой, во всяком случае для меня. Возьмите пример. Негры одного африканского племени любят украшения из человеческих и звериных зубов, особенно львиных. Настоящих зубов у них, натурально, недостает, вытачивают зубы из кости и составляют из них ожерелья. Ну, так вот, причем здесь воспроизведение действительности, а если его, это копирование, и можно как-нибудь с помощью новейшей философии отыскать, так почему же им нравятся именно зубы, а не хвосты, например
