Та давняя клятва сделала больно, ему стало стыдно перед собой, боль и стыд не смягчило воспоминанье, та даль, которая врачует, кажется, всё. Нет, боль и стыд от течения времени не утратили ничего, это он чувствовал ясно и потому сознавал, как ему плохо, как скверно жить с неисполненной клятвой, ощущая в тот же самый момент, что, застыв в неподвижности, ноги его затекли, что ночная прохлада холодит обнаженную грудь, думая зло, что то не клятва, то старая рухлядь, которая никуда не годится давно, что он бесчестный, пустой человек.
Всё это, соединенное вместе, было так мучительно, так тяжело, что Иван Александрович отскочил от окна, как ошпаренный, и закружился по комнате, отыскивая то, что он потерял.
Вдруг одна мысль поразила его: полтора года, не больше, ни меньше. Мистика! Горячечный бред! Помраченье ума! Каким образом сболтнулись эти слова? О чем он думал тогда? Кого хотел обмануть? Вот они, полтора эти года, прошли и прошли! И тетрадь-то, тетрадь с всё ещё первой, с всё ещё не оконченной частью, у него на дне чемодана эта тетрадь! Экий шут! Ведь сил уже нет ни на что! И даже неизвестно такого житейского вздора, куда ему ехать, куда себя ткнуть! Неужели именно полтора года уже? Боже мой, они тянулись, как десять!
Он присел, обхватил плечи, старался согреться.
А вдруг?..
Разве не доказывали именно полтора эти года?..
Полно тебе, невозможно, молчи!..
А если напрячь свою волю, если взять и принудить себя?..
Хорошо бы, да только мечты всё, пустые мечты, она же сказала ему, что героического в нем не имеется ничего…
Он вскочил. По-прежнему мучило, жгло это заслуженное, горькое, обидное до слез оскорбление, и несдержанная клятва была как укор, и собственная слабость была противна ему.
Всё одни колебания, всё сомнения, всё нескончаемые диалоги с собой!..
Но куда же, куда ему деться?..
Тогда, после непрошенной клятвы, он шел от неё под холодным осенним дождем…
Иван Александрович сидел с потупленной головой, видел у ног своих полузабытую рюмку с красным вином, каким-то чудом не опрокинутую в беспорядочной суете.
В нем поднималось и поднималось волнение. Он слышал, как с нарастающим бешенством колотится сердце, какой безошибочной и отчетливой сделалась память и мысли потоком били в мозгу, возбужденном обидой и болью и чем-то ещё. Он видел эти бархатистые большие глаза, вопрошающе устремленные на него, и хотел сказать этим глазам, кто он и сколько из-за них настрадал, сколько вытерпел мук, сколько отдал сердца, души. Всё явственней раздавался в ушах её сильный холодный отчетливый голос, которому необходимо было ясно и твердо ответить, куда и зачем он идет. Матовая бледность её гибких выразительных рук и роскошь развитых плеч становились всё ощутимей, однако хотелось злобно прикрикнуть, что вот – он обошелся и прожил без них!
От этих желаний в душе разрасталась болезненная, сердитая, мятежная исступленность, в ней теснилась потребность вдруг совершить непременно нечто решительное, громадное, важное или сломя голову мчаться куда-то, где до него никто не бывал, или придумать какую-то страшно важную для человечества вещь, или завтра утром проснуться абсолютно другим человеком, лучшим, чем был.
Он поднялся растерянный, опасаясь такого рода диких эксцессов: помчишься – и непременно шею свернешь.
Он опустил с громким стуком окно, снова сел, чуть не раздавив всё ещё на полу стоявшую рюмку, поднял её, отхлебнул, отчего-то морщась, вина, и вино показалось слишком терпким и жгущим. Он беспокойно поднялся, поставил рюмку на стол, сделал по комнате несколько бесцельных шагов и в раздражении сел, закинув голову, вытянув ноги вперед.
Ему тесно, тесно было в себе…
Почти с таким ощущением бесцельно нарастающих сил он в ту ночь возвращался к себе на Литейный проспект…
Иван Александрович встал, прошелся несколько раз, вновь поднял раму окна.
Рассветным ветерком потянуло в лицо. Над дальними островерхими нерусскими крышами алела заря. Безмолвие, тишь, до святости чистый покой.
Воспоминанием выжглось наконец всё безумное, темное в прошедшей любви. Он стал сосредоточенно, бодро покоен. И на расстоянии лет всё ещё поражала его дикая сила перенесенных страстей, однако сильнее всего была приятная гордость мужчины, что и самая сильная страсть не сожгла, не сломила его, воля и разум все-таки победили её. Нынче в прошедшей любви не обнаруживалось ничего безобразного, как временами представлялось в те потрясенные дни. Со временем, точно очищенная нелегкой победой, любовь отстоялась. Благодаря той бешеной страсти, благодаря той безумной любви он испытал-таки то, чего прежде никогда не испытывал. Те страсти и беды он испытал с такой резкой, с такой удивительной силой, что они перевернули, очистили, обогатили его. Тайно он, может быть, желал бы снова их испытать. Он помнил отчетливо, как в те длинные серые дни, в те долгие беспросветные ночи ждал с болью, с отчаяньем, с беспокойной надеждой лишь одного: вестей из Москвы… Она из Москвы повелела ему хлопотать специальное разрешение церковных властей на брак корнета с кузиной…
