Вверху, в густой тьме, рассыпались мелкие звезды. Из-за близких, почти невидимых крыш соседних домов слегка тянуло прохладой. Из тесного колодца двора тянуло накопленным за день теплом. Пахло то городом, пылью, помоями, то ароматами дальних садов.
Иван Александрович остался стоять в проеме окна, немного растерянный, изумленный быстрой сменой своих настроений, от которой ничего хорошего нельзя было ждать.
Ещё вчера или третьего дня он чувствовал себя безнадежным и старым, а нынче дух и тело, точно омывшись, помолодев, набравшись откуда-то новых сил, ожидали, даже как будто молили женских трепетных рук, женской ласки, опьяняюще-жгучей любви и страстных молитв.
Это желание до того напугало его, что лучше бы снова безнадежная старость, как в поезде с пьяными офицерами, однако в ту же секунду из тайников памяти с неожиданным трепетом вынырнули слова:
– Я должен знать, для чего вы приехали…
Крахмальный ворот стал ему тесен. Иван Александрович его распахнул, сдернув галстук, нервно освобождая отчего-то ставшие слишком мелкие пуговки.
До него почти не доходили звук и прелесть прежде сказанных слов, однако в тех словах, самих по себе, точно независимо от минувшей любви, лишь потому, что они были сказаны ей, таилась пленительная отрава, если прямо не яд. Эту женщину с правильным греческим носом, с властным выражением холодного ослепительного лица, может быть, продолжал он любить, но его любовь стала какой-то иной, в его любви точно явилась какая-то новая прелесть, её точно очистили расстояние, горе, точно промыли воспоминания, и любовь преобразилась в душе, переродилась наверно, и те слова, которые память исправно, с поразительной точностью возвращала ему, доставляли то особое наслаждение, какого он так горестно ждал и так давно не испытывал, и в этот миг показалось ему, что наслаждение это превосходит все женские ласки, взятые вместе, все радости, которые он испытал. Где-то робко, потерянно пелось:
«Неужели… неужели?..»
Он пожалел мимолетно и вскользь, что назвал Некрасову совершенно нелепый Мариенбад. После этого поневоле придется тащиться в богемское захолустье, а лучше бы ехать в Париж, на бульвары, на площадь Согласия на улицу Риволи.
Впрочем, можно бы было остаться и здесь, каждое утро любоваться великолепной улыбкой хозяина и к девочке-матери приходить каждый день на свидание.
Однако в эту минуту его будущее не имело никакого значения. Иван Александрович поспешно и жадно ворошил свою память, будто вспахивал плугом плодородную залежь.
Он тотчас понял тогда, что она не изберет своим мужем бедного чиновника из разоренных купцов, и легко уверил себя, что ему до этого не было дела…
От этого стало больно даже теперь, и, вздохнув тяжело, Иван Александрович остановил свою память. Полно, полно ему!
Уже подкралась безлунная ночь. Звезды блестели, мерцали и двигались в густо чернеющей синеве.
Завтра ему придется куда-нибудь ехать, в Мариенбад или в Париж. В дороге ему не спалось оттого, что всякая дорога имеет свою беспощадность. Надо было ложиться в постель, всё прошло, не стоит и вспоминать, однако воспоминания оказались сильнее его, и в них обнаружилась своя беспощадность. Что-то новое, странное в них разрасталось, и на звезды глядел он плохо видящими глазами и только мимоходом подумал о сне, так хотелось понять наконец, что с ним творилось тогда, полтора года назад, а что он додумал в сей час, в жару внезапного вдохновенья, если, разумеется, это вдохновение пробудилось, а не блажь одиночества или что-нибудь вроде неё.
Но что бы ни пробудилось, старая, когда-то нестерпимая боль как будто отодвигалась и становилась нестрашной, слабая горечь, робкая радость, сомнительная надежда, грусть наслаждения чем-то несуществующим, но очень близким и дорогим или возможным, оживающим в нем, перебивались и путались, разжигая его любопытство и что-то ещё, что он не в силах был осознать.
Главная же странность была, кажется, в том, что прошедшее не отделялось от настоящего, а ему отчего-то представлялось особенно важным прошедшее и настоящее разделить, чтобы для какой-то неведомой цели догадаться о будущем, которое внезапно и вновь поманило его, оживляя надеждой, но на что, но на что?..
Тогда он попробовал вспоминать как можно спокойней, точно эта история происходила не с ним.
Он очень любил в её будуаре просиживать с ней вдвоем вечера… Своей страстью она увлекала его за собой… Внезапно, не думая ни о чем, он раздельно, отчетливо, тихо сказал, хорошо понимая, что не имеют смысла все клятвы, какие когда-либо уже слышал вечно обманутый клятвами мир:
– Думайте обо мне что хотите, но я вам клянусь, именем вашим клянусь, а завершу «Обломова», завершу, через полтора года, клянусь вам!..
