И махнул безнадежно рукой.
Его спутница, не глядя на них, не прислушиваясь к их разговору, проворно вела их по магазинам и лавкам. Жадно блестели её большие глаза при виде бессчетных товаров. Она ловко хватала короткими пальцами золото, бриллианты, фарфор, бархат, белье, обувь, безделушки, меха. Хищно двигались прозрачные крылья точеного носа.
Иван Александрович послушно переводил.
Авдотья покупала всё без разбора, и было понятно, что несметные миллионы она швырнула бы в ненасытное чрево торговли, кабы миллионы попали в её холеные сладострастные ручки.
Николай Алексеевич ещё послушней раскрывал кошелек, в котором, казалось, не было дна.
Иван Александрович с любопытством глядел на обоих. Из всех его русских знакомых, включая боевых офицеров с фрегата «Паллада», Некрасов относился к самым железным. Се знали, вместе со всеми и он, что ничто не могло поколебать стальной некрасовской воли, никто бы не заставил Некрасова поступить против совести, разумеется, кроме него самого, и ради достижения поставленной цели Николай Алексеевич способен был совершить самый отчаянный, самый смелый поступок.
Рассказывали, как начинался его несчастный роман с этой красивой, безжалостной женщиной. Они будто переправлялись на старом ветхом пароме через Волгу весенним разливом. Николай Алексеевич к тому времени уже страстно влюбился в неё, но, по обыкновению, держал в строгой тайне свои нежные чувства. Она же, догадавшись об этом, играла с его любовью, как с мышью. Так вот, она будто знала, то есть он же ей говорил, что вздыхатель её, хоть и страстный охотник, не плавает, даже не держится на воде, даром, что вырос на Волге, и мечтательно щебетала о том, что тотчас отдалась бы тому, кто ради неё кинется в воду на самой середине этой прекрасной, такой могучей реки. Паром именно одолевал половину пути, и она не успела договорить, а Некрасов, как был, в сапогах, в сюртуке, уже захлебывался, подхваченный кипучим теченьем быстрины. Едва сумели спасти смельчака. Что до шалой Авдотьи, то она сдержала данное слово.
Рассказывали ещё, что Николай Алексеевич с каким-то особенным, неестественным хладнокровием постоянно выигрывал в карты, и вот однажды неосторожный партнер, проигравший несколько тысяч, намекнул в кругу общих знакомых на чрезмерную ловкость некрасовских рук. Наутро Николай Алексеевич вызвал его, поставив непременным условием стреляться через платок, и до такой степени никто не сомневался в его способности не сморгнув глазом выдержать выстрел в упор, лишь бы самому наверняка застрелить оскорбителя, что самые удовлетворительные извинения были тотчас принесены.
И такой человек у всех на глазах безропотно покорялся капризам вздорной бабенки… Некрасов… железный…
А тот-то… с другой-то?.. Но какая она?..
Они таскались по лавкам и распродажам, пока Авдотья не пожелала воротиться в отель.
Они простились у самых дверей.
Авдотья нервным ударом руки, затянутой в непрозрачный тугой белый шелк, распахнула высокую дверь и, не оглядываясь, скрылась в вечернем сумраке слабо освещенных сеней.
Николай Алексеевич произнес несколько благодарственных слов, однако всё медлил последовать за капризной подругой.
Иван Александрович открыто, добродушно глядел на него, и ему показалось на миг, что в душе железный Некрасов ужасно застенчив и добр.
А Некрасов, во второй раз пожав его мягкую руку, возвратясь к петербургскому «вы», с болезненной страстью заговорил:
– Иван Александрыч, отец родной! Что ни делай человек, помрет всё одно, прахом станет, добычей червей. Так лучше работать, писать во всю мочь да печатать, во что бы то ни стало печатать, больше печатать, смелей. Кругом немота. Не станешь работать – отупеешь, душу растрясешь, опоганишь, растратишь на вздор, сделаешься обыкновенная дрянь. Литераторы теперь, как никто, необходимы России! У нас роль литератора прежде всего роль учителя. Вы на меня не смотрите. Меня доконала болезнь. А вы ещё молодцом. И вам есть что сказать, я знаю, не спорьте со мной, именно есть. Так пишите! Хоть из последних сил, а пишите, и будет, говорю вам, ваше писание благом! Прощайте, отец!
Николай Алексеевич отпустил его руку, повернулся, побрел, едва переставляя от болезни или усталости ноги.
Свободный извозчик гремел по камням мостовой. Две молодые кормилицы в одинаковых белых чепцах толкали перед собой плетеные коляски на высоких колесах, о чем-то болтая между собой. Старый фонарщик с красным носом-стрючком неторопливо зажигал фонари, и фонари слабо тлели в надвигавшихся сумерках, ещё только готовясь светить.
Да, он тоже изведал разящую силу любви, и всю дорогу назад мысль о большом, но несчастном поэте, о страстной, едва ли разделенной любви не покидала его.
Хозяин, приветливо улыбаясь, сказал:
– Добрый вечер!
Он ответил ему без улыбки:
– Добрый вечер.
И вдруг прибавил, подумав:
– Прикажите принести мне вина.
Хозяин с готовностью подхватил:
– Бордо или рейнского?
Он безразличным тоном сказал:
– Лучше бордо.
И поднялся к себе, поставил трость в угол, повесил шляпу на крюк, опустился в неглубокое, однако удобное кресло.
