Подумать только…
Это же Гете!..
Семидесятичетырехлетний старик…
И вдруг увидел его.
Старик сидел на скамье, прямо и стройно, как юноша, с гордо повернутой головой, и в карих глазах как будто блестели последние слезы последней любви.
Да, в те дальние дни, лет тридцать или чуть больше назад, состоялось прощание с жизнью, с любовью, чуть ли не с творчеством…
Эти гордо и горько звенящие строки…
Из Мариенбада Гете воротился домой чуть не мертвым. Старческих сил достало только на то, чтобы в три дня переписать каллиграфически ясно и чисто созданные в дороге стихи, но это и всё, что Гете смог, Гете чувствовал, что с этой разлукой, с этой утратой нежно любимой для него наступает конец, и, волоча ноги, переходил из кресла в постель. Легкомысленная невестка оставила старика. Родной сын ненавидел его. Один поспешно приехавший Цельтер читал и перечитывал вслух любовно переписанную «Элегию», и, может быть, именно гибкие мудрые печальные строки спасли тогда жизнь. Старец поднялся, как поднимался и прежде не раз, завершил «Мейстера», завершил «Фауста» наконец.
Великолепная голова старика повернулась. Маска величия слегка потеплела. Глаза понимающе улыбнулись:
– Собственно, так и бывает всегда, художник не может иначе, если он, конечно, художник. Много ли жизнеописаний оставлено нам, рисующих безмятежное, спокойное, непрерывное творчество? Жизнь наша, как и то целое, составными частями которого все мы являемся, непостижимым образом слагается из необходимости и свободы. Наша воля – предвозвещенье того, что мы при любых обстоятельствах совершим, но эти обстоятельства по-своему нами владеют. «Что» определяем мы, «как» редко зависит от нас, о «почему» мы не смеем допытываться. В жизни необходимо действовать, радости и страдания приходят сами собой. У тебя тоже всё ещё может пройти и прийти, в Мариенбаде приключается разное. Ты не напрасно сидишь на этой скамье…
Он подивился своей слишком странной фантазии: на минуту показалось ему, что он в самом деле сидит на заветной скамье старика и слышит спокойный, уверенный, рассудительный голос.
Он улыбнулся, но не скептически и не с пренебрежением, а как-то иначе, но как именно, он сам определить бы не мог, и бездумно отправился в горы, лишь потому, что горы поманили к себе сплошным лесом, первобытным покоем и тишиной.
В конце концов и Гете бродил по этим горам…
С непривычки было трудно идти на подъем, он дышал тяжело, и вскоре под мышками намокло т пота.
Спустя полчаса пришлось повернуть, и эта слабость словно бы разбудила его, он нахмурился и ровно в десять, как рыжий немец велел, улегся в постель.
Он тотчас вскочил и запел, не приметив, что спал, что проспал спокойно, не пробуждаясь, без сновидений, целую ночь.
Пожалуй, этого чуда с ним не бывало с самого детства, когда бесконечными вечерами милая няня так сладко напевала над ним, да ещё случалось иногда в океане, так ведь это было когда?
Широкое красноватое солнце только что встало над линией невысоких фиолетовых гор и, беспечно, сонливо смеясь, искоса заглядывало в прорези небрежно задернутых занавесей. Оно было таким молодым, что, казалось, манило поиграть в кошки-мышки или нестись сломя голову навстречу ему.
А голова! Голова была удивительно легкой и ясной, как никогда!
Почти привыкнув к многолетней томительной вялости, которая одолевала и вечно раздражала его, он испугался, что вот двинется, сделает что-то не так и угрюмая тягучая подлая вялость вернется к нему, отравляя и этот солнечный день, и самую жизнь.
Он осторожно оделся, осторожно приблизился к галерее с источником, осторожно выпил воды, осторожно и походил и позавтракал, вновь походил, с суеверным трепетом посидел на вчерашней скамье, решительно не понимая, для чего тут сидит, однако отчего-то не смеясь над собой, и осторожно пробрался домой.
